Я слышу мамины крики и заползаю поглубже в нору. Закрыв уши руками, чувствую, как воздух вокруг становится теплее, и ощущаю знакомый запах. Запах пыли и смерти. Я снова в Алеппо. Знаю, что ждет меня впереди: пустынные улицы, кровь и руины, горы булыжника, что мне надо разгрести, чтобы до него добраться. Мое наказание.
«Тебе нельзя заводить детей».
Голос моего отца, визгливый и пронзительный, проходит через воздушный карман, связывающий прошлое с исковерканным настоящим бесконечной чередой событий, которые я переживаю заново ночь за ночью. Я пытаюсь ему ответить, рассказать о наследии, которое она нам оставил, полном горя и вины, но мой гнев не находит выхода. Враг смотрит на меня пустыми глазницами. Мертвые не могут дать отпор.
Я добираюсь до самой темной части тоннеля, и его голос постепенно затихает. Я снова в магазине; только что взорвался первый снаряд, и еще есть время. Если потороплюсь, успею до него добраться, но каждый раз что-то меняется. Сегодня улицы залило водой; нырнув, я чувствую неимоверное облегчение. Я хорошо плаваю, и к тому же вода смывает пыль и кровь. У меня получится, я успею. Подплыв, я чувствую тепло его кожи, и в сердце загорается надежда… туда, где отчаяние, позвольте принести надежду… Но стоит мне взять его на руки, воздух вдруг разрезает наводящий ужас крик, идущий откуда-то изнутри меня.
Выпустив его из рук, я просыпаюсь в спальне, залитой бледным лунным светом. Тонкой пленкой комнату окутала тишина; время застыло; окрестные дома и улицы словно затаили дыхание, и я вместе с ними, в ожидании, что пленка вот-вот лопнет.
Тишина. Я переворачиваюсь на другой бок и начинаю считать. Мне сказали, что это помогает при панических атаках.
— Раз, два, три, четыре…
Крик повторяется, резкий и неожиданный, и я вскакиваю в кровати с трясущимися руками. Звук похож на вой раненого зверя, борющегося за жизнь, и это совсем не голоса у меня в голове.
— Кто это? — кричу я.
Встав с кровати, подхожу к окну. На горизонте брезжит свет, окутывая пустой сад розовой дымкой. Я окидываю взглядом соседские дворы. Ничего. Вдруг, уже собираясь задернуть шторы, замечаю тень. Она выходит из сарая в саду, принадлежащем Фиде. Постепенно тень приобретает более четкие очертания, и в зыбких лучах рассвета я вижу, что она принадлежит мужчине.
Он одет во все черное; лицо скрыто под козырьком кепки. Прислонившись к окну, я наблюдаю, как он идет по темной тропинке. Нужно предупредить Фиду.
Затем я вижу ее.
Она стоит в халате у задней двери. Мужчина что-то кладет ей в руки, и они вместе заходят в дом. Но, закрывая за собой дверь, она замирает и смотрит в мою сторону. Я непроизвольно отскакиваю назад. Она меня видела? Возможно, но какая разница? Я не сделала ничего плохого. Возвращаясь в кровать, я вспоминаю о муже, работающем за границей. Вероятно, он вернулся домой. «Все хорошо, говорю я себе, — к соседке вернулся муж, он пришел к себе домой. Сегодня она будет засыпать в его объятиях».
Однако стоит мне закрыть глаза — в голове эхом разносятся крики; проваливаясь в сон, я уже не могу определить, откуда они исходят.
Полицейский участок Херн Бэй
17 часов под арестом
В комнате для допросов темнеет; я наблюдаю за тем, как Шоу щелкает выключателем, и помещение наполняет тусклый желтоватый свет.
— Другое дело, — говорит она, возвращаясь на стул. — От чтения в полутьме у меня сильно устают глаза. Так, Кейт, я бы хотела задать вам еще несколько вопросов о вашей работе.
Ее губы складываются в слабую, едва заметную улыбку. Я не улыбаюсь в ответ.
— Я же вам сказала, — возражаю я, перекрикивая гудение люминесцентных ламп. — Я не хочу говорить о Сирии. Разве не ясно?
— Ясно, — отвечает Шоу, глядя на свежую стопку бумаг. — Но мой вопрос не о Сирии. Я бы хотела спросить о вашем последнем рабочем дне. Что произошло в редакции, Кейт? Можете рассказать?
Я смотрю, как она шелестит бумажками, и сердце у меня обрывается. Откуда она все это знает? С кем разговаривала? С Гарри? Рэйчел? Пытаюсь что-то ответить, но слова застревают в горле, и я закашливаюсь. Шоу поднимает голову.
— Все хорошо? — спрашивает она, вскочив. — Может, воды?
Я киваю и смотрю, как она идет к кулеру. Налив воды, она протягивает мне стаканчик.
— Спасибо, — шепотом говорю я, делая глоток слегка теплой жидкости. Она отдает пластиком, и я морщусь.
— Готовы продолжить? — спрашивает Шоу, когда я ставлю стаканчик на стол.
— Да, — мямлю я, а сама смотрю на часы у нее за головой. Мне нужно отсюда выбраться. Мне нужно к нему.
— В тот день вы устроили себе долгий обеденный перерыв?
— Довольно долгий, — отвечаю я.
Она кивает и что-то записывает в блокнот. Я смотрю в пол, но перед глазами у меня лицо Криса, состоящее из отдельных кусков, словно части тел, которые он выкапывает из земли. Я вижу его красивый рот с чуть приподнятой верхней губой, острый подбородок, темные, коротко подстриженные волосы, голубые миндалевидные глаза, но не могу собрать картинку воедино. Мне нужно это сделать.
— В приятном месте?
— Да, в ресторане в Сохо, — отвечаю я, и перед глазами встает улица. Я вижу знакомые места, мимо которых проходила сотни раз: бар «Италия», «Ронни Скотт», «Собака и Утка» — все мои старые пристанища. Вот и он. Я вижу его сквозь окно ресторана: руки сжаты перед собой, он ждет и репетирует свою речь.
— Во сколько вы вернулись в редакцию?
Резкий голос Шоу вязальными спицами впивается мне в мозг.
— Не знаю… Наверное, около пяти.
— Ничего себе обеденный перерыв, — покровительственно улыбается Шоу. — Вы работали или отдыхали?
Я пялюсь в стену, вспоминая тот день. Как мы сидели друг напротив друга, словно чужие.
Поднимаю взгляд на Шоу.
— Работала, — отвечаю я. — Это была деловая встреча.
— Но вы ведь выпивали, так?
Я киваю и думаю о вине, которое на вкус было невероятно кислым. Мой первый бокал вина за много лет. Потом, попрощавшись с ним, я сидела в моем любимом клубе на Фрит-стрит и наливала себе бокал за бокалом.
— Вы были пьяны?
— Нет.
— Разве?
— Я выпила всего пару бокалов.
— По словам вашей коллеги Рэйчел Хэдли, когда вы вернулись в офис, видок у вас был изрядно потрепанный.
Она читает записи. Не веря своим ушам, я мотаю головой. Черт бы ее побрал, эту Рэйчел Хэдли. Она на все готова, лишь бы мне насолить.
— Почему вы трясете головой?
— Потому что эта девушка — дармоедка, мечтающая заполучить мое место.
Если бы, зайдя в офис, я увидела не ее, а кого-нибудь другого, спокойно бы доработала до конца дня, закончила статью и ушла домой. Но нет — ей обязательно надо было перегородить дорогу, встав, как сотрудник патрульно-постовой службы, у моего стола, и ляпнуть своим ноющим, гнусавым голосом: «Что-то долгий у тебя сегодня обед, Кейт».
— Рэйчел Хэдли, — говорит Шоу. — Это на нее вы набросились?
— Да.
Мне так же стыдно, как и несколько недель назад; припоминая, что произошло дальше, я чувствую, что щеки горят от стыда.
Я попыталась ее обогнуть, но она выставила руку поперек прохода, громко объявила на весь кабинет, что я едва держусь на ногах, и предложила сварить крепкий кофе. Затем положила руку мне на плечо, и в голове у меня помутнело. Я видела только преграду, препятствие, которое надо преодолеть.
Шоу смотрит в записи. Там это есть, все подробности того злополучного дня.
— Вы ударили ее по лицу, — говорит Шоу.
Я не отрываю взгляда от стола.
— И вашим коллегам пришлось вмешаться?
— Полагаю, что так. Я была немного не в себе.
Я видела, что остальные бросились ей на помощь, но для меня они были как муравьи, крохотные точки на периферии сознания.
— Гарри Вайн говорит, что вы — одна из лучших журналисток, с кем ему доводилось работать.
Я смотрю на нее. Значит, она и с ним поговорила. С Гарри, моим редактором.
— Он очень хорошо о вас отзывается, — продолжает Шоу. — Несмотря на все, что вы тогда натворили.
— Да, — бормочу я. — Он хороший человек. Один из лучших.
Я пытаюсь привести мысли в порядок. Гарри знает, что меня задержали в соответствии с Законом о психическом здоровье. Жизнь кончена. Карьере конец. Что мне делать?
— Как давно вы с ним знакомы?
— Примерно пятнадцать лет.
— Пятнадцать лет, — вскинув брови, говорит Шоу. — Столько же, сколько вы принимаете снотворное.
Я печально улыбаюсь.
— Да, — отвечаю я, — Я об этом не думала.
— Что Гарри сказал по поводу вашего срыва?
Я вздрагиваю, вспоминая лицо Гарри, когда он подал мне чашку свежесваренного крепкого кофе. Руки у него дрожали, и на секунду мне показалось, что он меня боится.
— Он… он просто спросил, все ли нормально.
Я умалчиваю, что он пригрозил отложить предстоящую поездку в Сирию и что я умоляла его этого не делать. Мне повезло. У него были связаны руки. Он знал, что, кроме меня, в Алеппо никому не пробраться. У него не было выбора.
— Рэйчел Хэдли могла вызвать полицию.
Глядя на Шоу, я вдруг замечаю, как они с Хэдли похожи: те же светлые короткие волосы, тот же шипящий голос. Они могли бы быть сестрами.
— Да, могла, — отвечаю я. — Но не вызвала.
— Гарри говорит, что дал вам отгул до конца недели.
— Да, дал, — подтверждаю я. — И ни слова не сказал. Мне очень стыдно за то, что произошло с Рэйчел. Она мне не нравится, но это не повод на нее нападать. Я это понимаю.
— А теперь можете рассказать, что случилось после того, как вы вышли с работы?
Я смотрю на бумаги у нее в руках, и во рту у меня пересыхает. Она не может этого знать. Это невозможно.
— Кейт?
— Прошу прощения… Голова кружится. Сейчас…
Я вскакиваю со стула и, подойдя к крохотному окошку, прижимаю ладонь к стеклу. Слышу, как доктор Шоу ерзает на стуле у меня за спиной. Я смотрю, как парковка погружается во мрак, и пытаюсь отогнать воспоминания о той ночи.