— Твоим родителям, наверное, пришлось очень тяжело.
— Очень. Они так и не оправились. Все наше детство мы с Салли пытались их помирить. Но не вышло.
— Непросто быть родителем, — говорит Пол. — Или, в моем случае, отчимом.
— Да, но это не одно и то же, — возражаю я. — Ты знаешь, что однажды увидишь Ханну снова. Но когда твой ребенок умирает…
Я проглатываю слова. Это место начинает действовать мне на нервы.
— Ты никогда не хотела остепениться, ну, там, завести семью? — спрашивает он.
Я мотаю головой.
— Даже на примете никого нет? — шутливо спрашивает он. — Неужели никто не ждет тебя в твоей роскошной лондонской квартирке?
— Я тебя умоляю, Пол, — говорю я, поднимаясь. — Ты же знаешь, что я — заядлая холостячка. Расскажи мне лучше про похороны. Много народу пришло?
— Немало, — отвечает он.
— Правда? — давлю я.
— Да, — отрезает он. — Я твою маму не подвел, ясно? Проводили ее как надо.
Вздохнув, он смахивает с лица упавшую прядь волос. Он вдруг выглядит опустошенным.
— Прости. Ляпнула, не подумав. Я знаю, как нелегко тебе пришлось в последние пару недель, и я очень благодарна за все, что ты сделал для мамы.
Я кладу руку ему на плечо, и он улыбается.
— Правда было непросто, — говорит он. — Но мы справились. Все позади.
Я смотрю, как он поднимает букет душистого горошка и ставит его в каменную вазу у могилы.
— Пришли все давние знакомые твоей мамы, — говорит он, поправляя цветы в вазе. — Твоя тетя Мэг из Саусенда и несколько приятелей твоего отца из паба.
— А Салли? Она была?
Он опускает руки на камень и закрывает глаза.
— Пол?
— Она… она неважно себя чувствовала, — говорит он. — К тому же…
— Что такое, Пол? Скажи мне.
Он сдается:
— Узнав, что случилось с мамой, она словно с катушек слетела. Заперлась на веранде с ящиком алкоголя и выходит, только когда я на работе, чтобы купить еще. Не моется и почти не ест. Я уже не знаю, что делать, Кейт. Мне страшно. — Он закрывает лицо руками.
Я сажусь на колени рядом с ним и кладу руку ему на плечо.
— Все хорошо, — утешаю я его. — Ты не один. Я постараюсь помочь.
— Правда? — спрашивает он, глядя на меня. — Не шутишь? Я уже все перепробовал: был с ней мягким, строгим, даже пытался записать ее в Клуб анонимных алкоголиков, но все впустую. Ты ей нужна; пусть она тебя и отталкивает, ты ей нужна.
Я поднимаюсь и смотрю на мамино имя на надгробии. Она бы хотела, чтобы я сделала все что в моих силах и помогла Салли.
— Я проследил, чтобы прозвучали все ее любимые псалмы, — тихо говорит Пол, вставая на ноги. — «Восход солнца», «Королева мая» и, когда ее вносили, «Пребудь со мной».
Закрыв глаза, я слушаю рассказ Пола о похоронах и представляю мамин гроб, стоящий у алтаря; крохотное вместилище, парящее в воздухе, словно хрупкая птичка.
Рядом со мной Пол запевает начальные строки «Пребудь со мной». Слушая, как он поет о сумерках, я смотрю на проклятую шелковицу и жалею, что мама столкнулась в жизни с такой жестокостью. Она была хорошим человеком и совсем этого не заслуживала.
Пол затихает и смотрит на меня.
— Салли выбрала текст для траурной речи, — говорит он. — Хоть она и не смогла присутствовать на похоронах, она все же хотела внести свой вклад.
— И что за текст она выбрала?
— Отрывок из Библии, — отвечает он. — Сказала, он звучал у ваших родителей на свадьбе. Как там? «Любовь все покрывает, всего надеется, все переносит». Вот этот.
Внутри у меня все каменеет, и от сочувствия к сестре не остается и следа. Зачем она выбрала эти строчки? Это же чушь и огромная пощечина нашей матери, женщине, перенесшей столько горя из-за этого мужчины.
— Видишь, Салли не все равно, — говорит Пол. — Она не хотела оставаться в стороне.
— Пол, ты отлично знаешь, что Салли терпеть не могла маму.
— Да ладно тебе, — одергивает меня он. — Это уж ты слишком. Да, они не всегда находили общий язык, но они любили друг дружку.
— Поэтому именно ты договаривался с домом престарелых, возил маму в церковь и ездил с ней на пароме по магазинам, — отвечаю я, чувствуя, как в висках пульсирует гнев.
— Я тоже беспокоился за твою маму, — отвечает он. — Она была прекрасная женщина, и я не мог ей отказать. Когда моя мама умерла, твоя приняла меня в семью с распростертыми объятиями. Мне было в радость ей помочь.
— Я знаю, — мягко говорю я. — Ты всегда хорошо к ней относился. Гораздо лучше нас с Салли. Я жалею, что не навещала ее чаще.
Мне вдруг вспоминается Граунд-Зиро, где мы познакомились с Крисом. Эксперты-криминалисты в защитных костюмах вытаскивают тела из неглубоких могил. От этой безумной неестественности происходящего, когда тело достают из могилы вместо того, чтобы опускать, к горлу подкатывает тошнота.
— Пойдем, — говорит Пол, замечая мое состояние. — Отвезу тебя домой.
Взяв за руку, он ведет меня назад, мимо шарика Микки-Маус, Александры Уэйтс и церкви, хранящей мамины тайны, но уже слишком поздно; дойдя до ворот, я отпускаю его руку и сажусь на газон. Слезы, которые я сдерживала последние несколько недель, вырываются наружу; я обхватываю голову руками и оплакиваю маму, которой больше нет.
Полицейский участок Херн Бэй
17 часов 30 минут под арестом
— За время вашей деятельности вы повидали немало кошмаров, так ведь, Кейт?
Я не хочу отвечать. Ее вопросы меня утомили. Вместо этого я перевожу взгляд на браслет и представляю, что Крис рядом. Я ощущаю тепло его ладоней на своей обнаженной коже, нежные поцелуи, покрывающие шею, и во мне вспыхивает желание. Прикосновение — одна из основных человеческих потребностей, думаю я, глядя, как Шоу перелистывает страницы. Я скучаю не по любви и даже не по сексу, нет, больше всего на свете я скучаю по прикосновению чьей-то кожи. Его кожи.
После двадцати лет раскапывания могил руки Криса загрубели и покрылись шрамами. Но прикосновение его ладоней, когда он приходил под утро и без единого слова прижимал меня к себе, придавало мне сил, чтобы собрать вещи и отправиться на новую войну, и так раз за разом. Именно воспоминание о его коже и надежда вновь ощутить тепло его объятий помогали мне не сойти с ума все эти годы. А теперь мне придется учиться жить без него.
— Кошмаров, которые многих бы сломили.
Голос Шоу резко обрывает мои мысли. Чувствую себя уязвимой. Но я знаю, что нужно не отвлекаться и отвечать на вопросы. Даже если они мне не нравятся.
— Но я не сломалась, иначе какой от меня толк, — отвечаю я. — Первое правило журналиста: будь беспристрастен.
Она что-то записывает, и я задумываюсь, не перестаралась ли в своих попытках сохранять спокойствие, не слишком ли холодно и отчужденно звучит мой голос. Вдруг отсутствие эмоций это признак психического расстройства? Я решаю сменить тактику и немного сгладить углы, чтобы расположить ее к себе:
— Но мне запомнилась одна девочка, Лейла. В ее дом попал снаряд, и она лишилась обеих ног.
Шоу поднимает глаза, явно озадаченная моей внезапной разговорчивостью.
— Какая же она была храбрая, — продолжаю я. — Улыбалась, несмотря на боль. Помню, она взяла меня за руку и что-то сказала, но я не поняла. Она повторяла эти слова снова и снова, и когда пришел доктор, я попросила его перевести. Он сказал, она спрашивает, куда я положила ее ноги и когда ей можно будет их забрать.
Шоу качает головой и делает долгий, глубокий вздох, вздох матери, которая знает, что ее дети сейчас дома, в безопасности.
— Ей было четыре, и она осталась круглой сиротой в одном из самых опасных мест на земле. Все ее родные погибли. Никто не знает, как ей удалось выжить. Я сидела рядом с кроватью и слушала ее рыдания.
Комнату заполняют стоны Лейлы, и я делаю глоток воды, чтобы успокоиться. — Обезболивающих не хватало, и ей прижигали культи без анестезии. В какой-то момент я порылась в рюкзаке и достала три упаковки дешевого парацетамола. Когда я протянула их доктору, он посмотрел на меня так, словно я изобрела лекарство от рака. Я смотрела на Лейлу и думала, какое будущее ждет сироту без ног в стране, кишащей…
Стоны становятся громче и заглушают мои слова. Зажав уши руками, я пытаюсь их унять, но они только множатся.
— Кейт.
Голос Шоу тонет в гуле других голосов.
— Пожалуйста, хватит! — кричу я голосам. — Прошу вас!
Я чувствую руку Шоу у себя на плече и поднимаю взгляд.
— Что такое, Кейт? — мягко говорит она. — Скажите мне.
Я мотаю головой. Нельзя допустить, чтобы она узнала.
— Все нормально? — не отступает она.
— Мне просто… — начинаю я, руки у меня дрожат. — Мне просто нужен перерыв. Можем, пожалуйста, сделать перерыв?
— Конечно, — говорит Шоу. — Прервемся на пять минут.
Она садится на свое место, собирает вещи и выходит из помещения. Через мгновение ее сменяет коренастый полицейский. Он стоит у двери и сверлит меня взглядом.
Стоны все усиливаются и усиливаются, и, сидя под пристальным взглядом полицейского, я чувствую себя такой же беспомощной, как маленькая Лейла, потерявшая ноги.
Среда, 15 апреля 2015 года
Прошлой ночью никаких голосов. Я решаю, что это хороший знак, хотя они стали такой неотъемлемой частью меня, что я уже даже привыкла. Но вместе с тем спокойным мой сон не назовешь. Мне снился Алеппо, и это был один из самых реалистичных снов, что я когда-либо видела. Я помню все настолько четко, что даже сейчас, стоя у окна с чашкой кофе в руках и глядя на залитый дождем мамин сад, чувствую, что меня немного трясет. Закрыв глаза, я ощущаю затхлый запах спальни и слышу тихое тук, тук, когда маленький мальчик катает по коридору игрушечную машинку.
В коридоре играет Нидаль. Стоит мне к нему приблизиться, он забрасывает меня вопросами:
— Англия — она какая, Кейт? Какие там люди?
— Даже не знаю. Есть милые, есть угрюмые.
— А угрюмые — это какие?