Я строю гримасу и морщу губы.
— Вот такие. Которые никогда не улыбаются.
— А-a-a, грустные, — нахмурившись, говорит он — А чего они грустят?
— Ну, в Англии люди часто жалуются. В основном на всякую ерунду.
— Например?
— На задерживающиеся поезда и некачественное обслуживание в ресторанах, а, и на погоду — все в Англии жалуются на погоду.
— А в Англии холодно?
— Бывает. Но мы жалуемся не только на холод, но и на жару.
— Англичане какие-то смешные, — говорит он, и его лицо расплывается в улыбке.
— Да, есть такое. Но ты сам однажды все увидишь. Когда приедешь ко мне в гости.
— Может быть, — говорит Нидаль. Он пожимает плечами и отворачивается.
— Что такое, Нидаль? Скажи мне.
Сев на колени рядом с ним, я кладу руку ему на плечо.
Он поворачивается, и я вижу его глаза, полные слез.
— Вот что! — кричит он, показывая на промозглый коридор. — Раньше я ходил в школу. Играл в футбол, ездил с классом на экскурсии. Делал что-то настоящее, интересное. А теперь я сижу здесь вот с этим. — Он хватает игрушечную машинку и швыряет об стену. — Я не хочу жить понарошку, хочу жить по-настоящему! Не хочу сидеть тут взаперти, как в тюрьме.
Я беру его за руку. Она дрожит.
— Нидаль, я знаю, тебе страшно, но это не навсегда.
Он отталкивает мою руку.
— Тетя хочет, чтобы мы поехали в Турцию, — говорит он. — Она знает человека, который помог бы нам уехать, но папа против. Он говорит, надо оставаться здесь и ждать, пока все закончится, потому что он не хочет становиться беженцем.
Халед — гордый, думаю я, всем сердцем желая, чтобы он последовал совету тети и направился в Турцию.
— Мама говорит, надо ехать, — дрожащим голосом продолжает Нидаль. — Говорит, там мы будем в безопасности и я снова смогу играть в футбол.
Глядя на его искрящиеся надеждой глаза, я вспоминаю лагерь для беженцев на турецкой границе, где я была полгода назад. Там царили хаос и антисанитария; лагерь был битком набит отчаявшимися людьми, чьи мертвые глаза говорили мне, что они видели такое, чего я даже представить не могу. Там далеко не так прекрасно, как кажется Нидалю, но они бы нашли там приют и безопасность, а Халед и Зайна могли бы начать все сначала. Но я знаю, что Халед уже все решил.
— Твой отец знает, что для тебя лучше, — говорю я Нидалю, пытаясь его подбодрить.
— Думаешь, так лучше? — кричит он, показывая на промозглый коридор. — Я терпеть не могу это место. Хочу отсюда выбраться.
— Ты выберешься, — ласково говорю я. — И тогда сможешь приехать ко мне в Англию и познакомиться со всеми ворчунами, о которых я тебе рассказывала.
Он поднимает глаза. Лицо его распухло от слез.
— Нет! — кричит он. — Хватит так говорить. Хватит говорить, что они грустят. Они должны быть счастливы. Они живут в Англии.
— Нидаль, милый, — я кладу руку ему на плечо, — не расстраивайся, прошу тебя.
Но он меня не слышит. Он закрыл уши руками и яростно мотает головой.
— Не хочу больше с тобой разговаривать, — говорит он. — Ты говоришь глупости. Уходи. Оставь меня.
Мягко коснувшись его плеча, я поднимаюсь и иду к выходу. Дойдя до конца коридора, я оглядываюсь и вижу, что он все еще трясет головой, и понимаю, как бестактно я себя повела. Зачем я стала рассказывать ему, что англичане грустные? Разве не ясно, что маленькому мальчику в горячей точке невыносимо думать, что кто-то может грустить в такой безопасной стране, как Англия?
Мои воспоминания прерывает стук в дверь; я встаю и ставлю пустую кофейную чашку в раковину. Это, наверное, Пол, приехал отвезти меня к юристу.
Я открываю дверь, и он меня обнимает.
— Выглядишь лучше, чем вчера, — говорит он. — Выспалась?
— Ага, — лгу я. — Хотя чайки очень шумят.
— Один из минусов жизни у моря, — посмеиваясь, говорит он и заходит внутрь. Но что-то не так. Он не отводит взгляда от дороги, и у глаз его залегли морщинки.
— Все в порядке, Пол?
— Да, все нормально, — отвечает он. — Просто немного спешу. У нас на работе не хватает людей, и я пообещал парням, что вернусь максимум часа через два.
— Что же ты раньше не сказал? Доехала бы на такси.
— Вот еще! Даже слушать не хочу, — отвечает он. — Парни — те еще нытики, а я и так постоянно сверхурочно остаюсь.
— Ну, если ты уверен.
— Уверен, — говорит он. — А теперь хватай свое пальто и бегом.
Я достаю пальто из шкафа, по пути опрокинув чемодан.
— Черт!
— Давай помогу. — Пол приседает рядом со мной и начинает собирать с пола всякие мелочи. Он протягивает мне пачку таблеток и прищуривается, когда я торопливо кидаю их в чемодан.
— Неужели все зашло так далеко? — спрашивает он, поднимаясь на ноги. — Это ведь очень вредно. Даже опасно. Ты же можешь умереть от передозировки.
— Я знаю, что делаю, — отвечаю я, пока он открывает дверь. — Я теперь большая девочка. Знаю, что можно, а что нельзя.
— Да, но даже большие девочки могут попасть в беду, — мотая головой, говорит Пол. — Таблетки-то серьезные.
— Честное слово, Пол, со мной все нормально, — говорю я, выходя на улицу. — Тебе не о чем волноваться.
Но, уже собираясь закрывать дверь, я кое-что вспоминаю.
— Я мигом, — говорю я, забегая обратно в дом. — Забыла свою счастливую ручку.
— Счастливую ручку? — кричит он с первой ступеньки. — Вот те на! Теперь я знаю о тебе все.
Зайдя в гостиную, я смотрю на кофейный столик, где в последний раз видела ручку, но ее там нет.
— Странно, — удивляюсь я. — Я уверена, что утром оставила ее тут.
— Да ладно тебе, — говорит Пол, заходя в комнату. — Мы опаздываем. Если хочешь, я одолжу тебе мой счастливый Bic.
Улыбаясь, он сует руку в карман и вытаскивает старую шариковую ручку с обгрызенным колпачком. Я беру ее и кладу в карман. Но идя к двери, я чувствую странную тревогу. Куда она подевалась? Я четко помню, что положила ее рядом с блокнотом, в котором писала.
— Не представляю, что делать, если она не найдется, — говорю я Полу, когда мы выходим на улицу.
— Найдется, — уверяет он меня, запирая дверь. — С ручками всегда так.
Я киваю, но, пока мы идем к машине, меня не покидает беспокойство.
— Вспомни, что ты сегодня делала, — говорит Пол, показывая брелком сигнализации на водительское сиденье. — Мне обычно помогает.
Пока он суетливо поправляет зеркало и проверяет, пристегнут ли ремень, я достаю телефон и смотрю, нет ли сообщений. Пусто. Я начинаю писать, но мне так много хочется сказать, что я не знаю, с чего начать. Пол заводит машину; я удаляю написанное и убираю телефон.
— Что-то важное? — спрашивает Пол, медленно трогаясь.
— Нет, — отвечаю я. — Отвечу позже.
Пол включает радио, и машину заполняет громкий голос ведущего, но все мои мысли только о счастливой ручке. Это плохой знак, говорю я себе. Может быть, это значит, что удача меня покинула.
На предзакатном небе мрачно висит солнце. Сидя на скамейке, я наблюдаю, как слабые солнечные лучи скользят по водной глади, а в гавань возвращаются последние рыбацкие лодки.
Я попросила Пола высадить меня у набережной, когда мы возвращались из юридической конторы, где я целый час пила остывший чай и читала завещание моей матери. После того, как все документы были подписаны, приятная молодая женщина по имени Мария протянула мне конверт — письмо от мамы. Я оторопела. Не ожидала, что мама оставит письмо.
Пол предложил составить компанию, но я знала, что мне будет легче услышать мамины последние слова в одиночестве, и решила отправиться с письмом на Руку Нептуна, каменный мол длиной около полутора километров, куда мы с мамой часто приходили еще до рождения Салли смотреть на входящие в гавань лодки. Мне почему-то показалось, что лучше места не найти.
Я сижу с запечатанным конвертом на коленях, и ледяной ветер хлещет меня по лицу. В метре от меня орут и ругаются рыбаки, вытаскивая на берег тяжелые сети, полные камбалы и серебристого угря, и отгоняя чаек, учуявших запах смерти и свирепо кружащихся у них над головами.
Крики птиц перемежаются с завыванием ветра. Этот резкий утробный звук всегда напоминает мне крики грифов, пикирующих на повозки с трупами умерших от голода 1984 года в Африке, клюющих остатки плоти с истощенных детских тел. Помню, как я лежала на полу в гостиной, и эти ужасающие кадры, которые показывали по телевизору, навсегда отпечатывались у меня в памяти, в то время как за спиной у меня играла в куклы ничего не подозревающая Салли. В какой-то момент она замерла и показала пальцем на экран, где маленький мальчик с тощими ногами и распухшим животом отгонял с лица мух. «Где его мама?» — не унималась она, на что я как ни в чем ни бывало ответила, что его мама скорее всего умерла. «А что с ней случилось?» — спросила Салли. Я ответила, что она умерла от голода; что солнце иссушило землю, долго не было дождя, и весь урожай, который они выращивали, чтобы выжить, засох. «А мамочка тоже голодала? — спросила она. — Когда умер малыш Дэвид. Наш урожай тоже засох?» Услышав в коридоре шаги отца, я заставила ее замолчать и переключила канал на телевикторину, в которой ведущий в блестящем костюме показывал плачущей женщине, что она могла бы выиграть.
Волны подо мной ударяются о камни, как крохотные взрывы. Бум, пауза. Бум, пауза. Этот звук меня убаюкивает. Здесь я чувствую себя в безопасности. Наконец я разрываю конверт и расправляю на коленях лиловый лист бумаги; когда я вижу характерный мамин почерк с завитушками, чувствую, как волны бьются в такт ударам моего сердца.
30 сентября, 1993
Моя милая Кейт,
Я пишу это письмо в нашем любимом месте — на большом старом зеленом кресле, где я качала тебя маленькую на руках и где ты любила сидеть с книжкой в руках, когда стала постарше. У меня до сих пор перед глазами твое задумчивое, неподвижное, как у статуи, лицо. Иногда твое молчание пугало, и мне приходилось тебя окрикивать, чтобы убедиться, что ты все еще здесь, что не уплыла в далекие края.