— Да, все верно.
— Это ведь было крайне опасное задание, — продолжает Шоу. — Как я понимаю, вы нелегально пересекли сирийскую границу со стороны Турции.
Она не отстанет. И хотя я меньше всего на свете хочу говорить о Сирии, чувствую, что придется. Но я скажу ей ровно столько, сколько хочу, ни словом больше.
— С чего вы взяли, что нелегально?
Открыв рот, чтобы заговорить, она смотрит в записи. Несколько мгновений листает страницы, после чего поднимает взгляд на меня.
— Гарри Вайн рассказал полицейским, когда с ним связались, — говорит она, держа в руке лист бумаги. Распечатка моего последнего репортажа. Видимо, Гарри поделился.
— Вижу, Гарри вам очень помог, — с невеселым смешком говорю я. Смотрю ей в глаза так долго, насколько возможно. Она не должна знать, что я разваливаюсь на куски.
— Насколько мне известно, округ, в который вы приехали, находился в блокаде, — говорит она, выдерживая мой взгляд. — И был под минометным огнем.
Я киваю.
— И почти каждую ночь вы отсиживались в подвале, принадлежавшем хозяину магазина и его семье.
— Да.
— У хозяина магазина был сын, — продолжает она. — Маленький мальчик.
Я хочу, чтобы она замолчала. Хочу на нее накричать, но нужно сохранять спокойствие. Я должна.
— Вы сильно привязались к этому мальчику, не так ли, Кейт?
Я вижу его маленькое личико, смотрящее на меня из дверного проема; в руках у него клочок бумаги. Я принес тебе подарок, чтобы рассмешить всех угрюмых людей в Англии.
— Я находилась там по работе, доктор Шоу.
Это называется книга улыбок. Смотри.
— Но с детьми все иначе, — продолжает она. — Они более ранимые, чем взрослые. Их нужно защищать.
Мама сказала, тебе грустно. Я тебя развеселю.
Я прочищаю горло, и его голос умолкает.
— Да, нужно.
— Вы ведь в работе часто делаете акцент на детях?
— Да, — отвечаю я.
— Почему?
— Потому что они жертвы, невинные свидетели происходящего, — отвечаю я. — Когда видишь ребенка, пережившего войну, понимаешь, насколько все это бессмысленно. Дети не видят границ и барьеров. Им чужды племенные устои и политика; они просто хотят играть, ходить в школу, быть в безопасности.
Мгновение Шоу молчит, а затем склоняет голову набок, смотрит на меня и улыбается.
— У вас есть дети?
— Нет. И вы это знаете.
— Просто забавно, что вы любите детей, но матерью не становитесь.
— Дело не в том, чтобы быть матерью, доктор Шоу, — отвечаю я. — А в том, чтобы быть человеком.
— А вы хотели бы стать матерью?
— Нет.
И хотя мой голос остается спокойным, мне хочется кричать от боли. Хватит. Пожалуйста, хватит.
— Вы ведь не замужем?
Я мотаю головой.
— У вас есть кто-то?
— Боже, какое это имеет отношение к моему аресту? — вырывается у меня. Затем, взяв себя в руки, понижаю голос:
— Почему вы не воспринимаете меня всерьез? Я понимаю, что у меня определенные… проблемы, но вам нужно обыскать тот дом.
— Пожалуйста, просто отвечайте на вопрос, Кейт. Вы сейчас в отношениях?
— Нет, — говорю я, спрятав руки под себя, чтобы они не тряслись. — Нет, я не в отношениях.
Среда, 15 апреля 2015 года
В начале четвертого я подъезжаю к дому Салли. На улице ни души. Она живет в одном из тех новых микрорайонов, где каждый дом похож на соседний. Улица заканчивается тупиком, и дом Салли расположен прямо посередине, с обеих сторон окруженный зданиями. Я стучу в дверь и жду, чувствуя, что на меня будто уставились тысячи глаз.
Никто не отвечает, но я знаю, что она там. Где ей еще быть — Пол говорит, она не выходит из дома. Я стучу повторно, на этот раз громче, но ответа все нет. В конце концов, наклонившись, я кричу ее имя в отверстие для почты:
— Салли, это Кейт. Можно войти?
В коридоре тишина; никаких признаков жизни. Захлопнув отверстие для почты, я выпрямляюсь и замечаю женщину, идущую к соседнему дому.
— Она не ответит, — приблизившись, говорит она. — Можете сколько угодно долбить в дверь и орать, она не выйдет.
Я смотрю на нее. Тучная женщина с коротко подстриженными опрятными седыми волосами. Ее блузка с ярким орнаментом напоминает мне мамину, но в этой женщине нет ни капли маминого добродушия. Скрестив руки на груди, она смотрит на меня оценивающе.
— Я ее сестра, — говорю я ей. — Она знает, что я приду. Я могу подождать.
— Она выходит только ночью, когда темно, — продолжает женщина. Качает головой и вздыхает, словно нет страшнее греха, чем выходить на улицу ночью. — Выглядывает, когда думает, что ее никто не видит, — говорит женщина. — Но я вижу. До чего же она себя довела. Одежда грязная, на голове бардак; еще и за руль садится в таком-то состоянии. Говорят, она только и делает, что пьет. Я даже с ее партнером разговаривала, как там его?
— Пол, — подсказываю я, не отрывая глаз от двери.
— Пол, точно, — кивает женщина. — Но его дома-то почти не бывает, и он не знает того, что знаю я. Говорит, у нее депрессия, но он не видит, как она возвращается на машине с полными сумками бутылок. Депрессия? В мое время это называлось по-другому и добром это не заканчивалось. Говорите, вы ее сестра? Что-то я вас тут раньше не видела.
— Я живу в Лондоне, — объясняю я, пытаясь скрыть нарастающее раздражение. — Я часто в командировках. Ладно, извините, что потревожила вас своим стуком, все нормально. Обойду дом с другой стороны — может, она в саду.
Но женщина не замолкает. Она начинает рассказывать мне, в каком состоянии находится сад последние пару месяцев.
— Извините, но мне пора, — прерываю я ее на полуслове. — Я нужна сестре.
Она что-то ворчит себе под нос, а я иду по тротуару и открываю боковую калитку. Когда я захожу в сад, у меня перехватывает дыхание. Женщина была права. Состояние то еще. Все заросло сорняками, повсюду валяются обломки мебели. Не понимаю, почему Пол не приведет все в порядок? Он ведь тоже тут живет. Ему же явно такое не по душе? Но, похоже, Пол не вмешивается. Я вспоминаю его бледное, уставшее лицо, когда он приехал, чтобы отвезти меня к юристу. Сейчас, когда я вижу это запустение, все становится на свои места. Это не дом.
С трудом отыскав тропинку, ведущую на задний двор, я иду по ней до веранды. Салли внутри. Сидит в кресле с неестественно прямой спиной и смотрит в сад.
Она так изменилась, что мне становится не по себе. С нашей последней встречи прошло несколько лет, и сестра подурнела. Очень сильно.
Немного помедлив, я поднимаю руку.
Она меня замечает, и ее рот открывается от удивления.
— Салли, — стучу я по стеклу. Я жестами прошу впустить меня, но она не двигается с места. Просто сидит и смотрит, словно не в силах поверить своим глазам. Я снова барабаню по стеклу, и наконец она произносит одними губами: «Открыто».
Я открываю дверь, и в нос мне ударяет крайне неприятный запах — смесь перезрелых яблок и пота. Салли сидит в грязном белом плетеном кресле в углу веранды. Ее сильно отросшие жирные светлые волосы сосульками свисают на плечи. На ней неряшливый розовый халат, и, подойдя ближе, я понимаю, что запах исходит от нее.
— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она, когда я закрываю дверь.
— Пришла тебя навестить, — отвечаю я. — Я только что была у юриста… по поводу мамы.
— Мама умерла, — бросает она, смотря мимо меня в окно. — Это ведь он тебя отвез?
Решив, что она имеет в виду Пола, я отвечаю, что да, он меня отвез. — А еще он отвез меня к ней на могилу и рассказал о похоронах, — добавляю я.
— Он всегда питал к ней слабость, — сухо говорит она. — Никак не возьму в толк, почему. Она говорила, что терпеть его не может, но она ненавидела все, что я люблю, не так ли?
— Не знаю, Салли, — отвечаю я. — Мама любила Ханну.
Она фыркает и подгибает колени к груди.
— Опять двадцать пять, — вздыхает она. — Так вот зачем ты пришла? Почитать мне нотации, как правильно воспитывать детей? Как же сильно ты заблуждаешься, Кейт. С самого детства.
Не обращая внимания на ее выпад, я оглядываюсь по сторонам в поисках места, куда бы присесть, но кроме старого облупленного кофейного столика здесь больше ничего нет. Поборов отвращение, я сажусь на краешек стола. Меня все еще немного мутит, а от запаха внутри веранды кружится голова.
— Ты же знала, что маме оставалось недолго. Почему не сказала мне об этом раньше, Салли? Почему ограничилась письмом по электронке? Могла позвонить, и я бы успела приехать.
Салли лишь пожимает плечами. Минуту мы сидим в тишине, после чего она отвечает низким голосом, еле ворочая языком от утреннего похмелья:
— Я не позвонила, потому что ты была в проклятом Тимбукту или черт знает где. Я знала только твою электронку.
— В Сирии! — со злостью говорю я, разом вспоминая все наши старые обиды. — Я была в Сирии.
— В Сирии. Как же я могла забыть, — язвит она. — И да, я понятия не имела, что она возьмет и откинет коньки, так что не могла тебя заранее предупредить. К тому же я знала, что на похороны ты все равно не приедешь, так к чему разглагольствовать? Ты сто лет тут не была. Все наше с тобой общение сводится к тому, что я вижу твое имя в газетах.
— Это несправедливо, Салли, — отвечаю я. — Да, из-за работы я часто куда-то уезжаю, но знай я, что маме становится хуже, я бы все бросила и приехала с ней увидеться. Ты знаешь, что это правда.
Она кивает, и я вижу в ее взгляде — она понимает, что зашла слишком далеко. Выпив, она всегда становится остра на язык, но действие алкоголя уже заканчивается, и скоро ее будут мучить угрызения совести. Все время одно и то же.
— Как вообще дела? — наконец спрашивает она. Молчание стало слишком гнетущим, и она пытается меня задобрить. Вероятно, скоро попросит купить ей выпить. — Выглядишь не очень.
Я смотрю на нее, на мою младшую сестренку, которую я все детство защищала, и на мгновение испытываю острое желание все ей рассказать. Слова почти слетают с языка, но затем я вижу ее дрожащие руки и передумываю.