— Все нормально, — отвечаю я. — Просто недавно переболела простудой.
— Это все твои поездки не пойми куда, — скривив губы, говорит она. — Кто знает, что ты могла там подцепить? Вечно по новостям что-то такое крутят. Что там недавно было? Эбола? Нужно быть осторожнее.
Я делаю глубокий вдох, пытаясь не раздражаться. Запах становится нестерпимым.
— Я здорова, — говорю я. — Просто немного устала.
Она пожимает плечами, и несколько мгновений мы сидим в неловкой тишине.
— Надо еще выпить, — говорит она, вставая с кресла. — Будешь?
— Мне бы стакан воды, — отвечаю я. — Если не сложно.
Я стараюсь сохранять дружелюбие, но голос звучит грубо. Однако Салли, похоже, не замечает.
— Пошли, — зовет она, шагая к двери.
Я следую за ней в гостиную. Здесь чище; на камине стоят вазы со свежими цветами, а на подлокотнике дивана лежит небольшая стопка бумаг. Видно, что Салли превратила веранду в свое логово, в укрытие. За всем остальным домом, похоже, следит Пол, и проваливаясь в мягкое кресло, я испытываю к нему прилив жалости. Как же ему, должно быть, одиноко в этом большом доме без детей и привидением вместо жены.
— Есть новости от Ханны? — спрашиваю я, когда Салли возвращается с напитками. Я заранее знаю ответ, но чувствую, что должна спросить. Она протягивает мне стакан воды, берет свою кружку с чем-то, по запаху подозрительно похожим на вино, и садится на диван напротив меня. Трясущимися руками подносит кружку к губам и жадно глотает.
— Есть только одна причина, почему Ханна могла бы выйти на связь или вернуться, — говорит она, прижимая кружку к груди. — Чтобы увидеть бабушку. Теперь, когда мама умерла, можно сказать, что Ханна тоже.
— Но Ханна не знает, что мама умерла, — говорю я ей. — Откуда?
— Это первое, что она спросила, когда позвонила в прошлый раз, — не слушая меня, с горечью продолжает Салли, — «Как бабуля?» Не «как у тебя дела? Извини, что заставила волноваться». Нет, ее интересовала только ее проклятая бабуля.
— Они были очень близки, — говорю я. — Ее можно понять. Она должна знать, что произошло. Мама бы хотела, чтобы она знала.
Салли трясет головой.
— Если бы ты только знала женщину, которую знала я, — говорит она. — Такое чувство, что у нас с тобой разные матери. Она превратила мою жизнь в ад. Что бы я ни делала, все плохо. Ты сдала все экзамены и стала известной журналисткой. Ты была ее любимицей. В то время как я только и смогла, что родить, но даже тут, по ее мнению, я умудрилась налажать по полной.
— У тебя есть Пол, — говорю я ей. — Он хороший человек.
— Да что ты знаешь?! — вспыхивает Салли. — Мы с Полом? Все кончено. Он теперь и дома-то не бывает. Видеть меня не может.
Я не могу больше смотреть, как она себя жалеет.
— Разве можно его в этом винить, Салли? Не так-то просто жить с алкоголичкой. Тебе ли не знать. Ты ведь в курсе, что есть места, куда можно обратиться за помощью?
— Ох, не наседай на меня, — говорит она, резко вставая с кресла. — Ты заявляешься спустя столько лет и думаешь, что можешь указывать мне, что делать? Мы уже не дети, Кейт. Я могу сама решить.
Взяв кружку, она идет на кухню. Я слышу, что она наливает себе еще, и сердце у меня сжимается.
— Так что насчет Ханны? — спрашиваю я, когда она возвращается. — Если бы ты попыталась с ней связаться, протянула оливковую ветвь, может, вы бы и помирились.
— Ха, — говорит она с ухмылкой, так похожей на отцовскую, что у меня по коже пробегают мурашки. — Думаешь, Ханне есть до меня дело? Не смеши меня. Она терпеть меня не могла. Заявила, что я сломала ей жизнь. Только этого мне не хватало, чтобы эта девчонка вернулась и начала все усложнять. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.
— Но она же твоя дочь, — возражаю я, делая глоток воды, чтобы успокоиться. — Ты ведь наверняка хочешь знать, что с ней все в порядке.
— Ох, не начинай! — кричит она, ударяя кулаком по диванному подлокотнику. — Все с ней нормально. Греется на солнышке на каком-нибудь проклятом острове. Мы знаем, что с ней все в порядке благодаря твоему большому расследованию, помнишь? Вот любишь ты совать нос куда не надо, Кейт.
Я делаю глоток воды; между нами снова повисает молчание. Она права: когда Ханна уехала, я и правда решила все разузнать, потому что, в отличие от Салли, я волновалась. Характер у Ханны, конечно, не сахар, но ей было всего шестнадцать, и она только начинала жить. Чтобы успокоиться, мне нужно было выяснить, где она. Салли и слушать меня не желала, поэтому я попросила Пола расспросить ее друзей. Сначала никто не соглашался с нами разговаривать — как это свойственно подросткам, они не хотели ее выдавать, — но потом кто-то одумался и дал нам адрес Ханны. Она жила в заброшенном доме в Брикстоне, поэтому я сказала Полу, что хочу поехать ее навестить, убедиться, что все в порядке. Когда я приехала, она выглядела довольно неопрятно, и к тому же сильно поправилась, но она заверила меня, что счастлива, что живет с друзьями и что рада уехать подальше от Салли. Ее можно было понять. Я дала ей сто фунтов и попросила быть на связи, но с тех пор больше ничего о ней не слышала. Я даже еще пару раз приезжала к этому дому, но они, вероятно, переехали. Когда я уже начала было волноваться, мне пришло письмо от Ханны, что она уехала на Ибицу работать торговым агентом.
— Но ты же могла промолчать, правда?
Я смотрю на Салли. Алкоголь начинает действовать, и из ее рта брызжет слюна.
— Обязательно надо было сказать, что это я во всем виновата со своей выпивкой, что это из-за меня она уехала. Ты просто копия нашей мамаши. Парочка двуличных лицемерок.
Резко встав, она идет на кухню. Возможно, мне пора. Я смотрю на часы: уже почти пять. Скоро вернется Пол.
— Мама сказала, что это все из-за меня, — говорит она, возвращаясь с новой порцией спиртного. — Что это из-за меня ее драгоценная внучка сбежала из дома, что я плохая мать. Ха, вот это смешно. Я ответила ей, что всему научилась у нее, у женщины, которая позволила своему ребенку утонуть. Я сказала, что это она — позор нашей семьи и что я никогда больше с ней не заговорю, до самой ее смерти. Что я и сделала.
— Как ты могла? Смерть Дэвида ее подкосила! — восклицаю я, глядя, как Салли плюхается на диван. — В ее письме…
— Каком письме?
— Мамином письме, — с заминкой отвечаю я. — Адвокат передал.
— Серьезно? Как мило, — невнятно говорит она. — А для меня было письмо?
— Не знаю. Думаю, раз тебе ничего не передали, значит, нет. — Я делаю еще один глоток воды, думая, как было бы славно, если бы мама сделала хорошее дело и оставила что-нибудь и для Салли тоже, хоть что-нибудь.
— Что ж, почему-то я не удивлена, — говорит она. — Боже, даже после смерти она ставит тебя на первое место. Невероятная женщина.
Она замолкает, чтобы хлебнуть из своей кружки.
— И что она написала в этом письме?
— Она написала, что хочет все объяснить, — отвечаю я, руки у меня дрожат. — Про смерть Дэвида, и почему именно она в этом виновата. Но я не понимаю, почему она захотела объяснить это только мне. Почему не написала письмо нам обеим?
— Потому что ты была ее любимицей, — говорит Салли, глядя на меня из под ободка своей кружки. — Она хотела, чтобы ты ей посочувствовала. А что я про нее думаю — на это ей было плевать. Я не оправдала ее ожиданий: еще бы, мать-подросток. Ты была для нее чертовой отдушиной, идеалом. Примером. Господи, ее драгоценная Кейт никогда бы не допустила смерти ребенка.
Она не отводит от меня глаз, словно обо всем знает.
— Мама была лгуньей, — продолжает она. — Это я знаю наверняка. А еще она была отвратительной, невнимательной матерью.
Пока она делает очередной глоток вина, я обхватываю голову руками. Терпеть становится невыносимо.
— Ох, прости, — говорит она. — Я тебя расстроила?
— Просто это все сейчас ни к чему, Салли, — отвечаю я, глядя на нее. — Вся эта злоба и язвительность. Да, мама совершила ошибку, но, боже, она за это поплатилась. Отец годами ее избивал, ночь за ночью, а ты видела все это и молчала.
Вдруг резко подавшись вперед, она мотает головой.
— Почему ты мотаешь головой? — спрашиваю я. — Это же правда. Я всегда за нее заступалась, сопротивлялась, а что делала ты? Просто молча наблюдала за происходящим, и это, я считаю, хуже всего.
— Знаешь что? — с угрозой в голосе говорит она. — Думаешь, ты идеальная, святоша хренова, которая ездит по горячим точкам и спасает людей? Не смеши меня. Понимаешь, Кейт, я кое-что о тебе знаю. Я знаю, на что ты способна.
— О чем ты?
Откинувшись назад, она закрывает глаза.
— Салли, о чем ты говоришь?
— Пошла вон из моего дома, — невнятно говорит она, не открывая глаз.
— Но…
— Оставь меня в покое. Слышишь? Отвали.
— Хорошо. — Я встаю и иду к выходу. — Я сдаюсь. По крайней мере, скажу Полу, что я пыталась.
Я выхожу через главную дверь и заплетающимся шагом иду по тротуару, прижав сумку к животу, словно щит. Не могу дышать. Мне нужно уйти отсюда, подальше от Салли и ее яда. Я пытаюсь выкинуть ее из головы, подумать о чем-то приятном, но ее голос звенит у меня в ушах, все громче и громче, и наконец я чувствую, что голова вот-вот взорвется, и я слышу только эти слова:
Кейт никогда бы не допустила смерти ребенка.
В тот же день
Вернувшись домой, я обнаруживаю на коврике у двери стопку писем. Я просматриваю их по пути на кухню. Ридерз дайджест, письмо из Лиги защиты кошек, флаер от компании по страхованию жизни, обещающий бесплатную серебряную ручку каждому, кто купит полис в течение следующих десяти дней. Вот и все, что осталось от маминой жизни.
Я пытаюсь не думать о Салли и о нашей ссоре, но ее злые слова прочно засели у меня в голове. Ты заблуждаешься. Вот что она сказала. Заблуждаюсь? Я смотрю на письма и думаю о моей счастливой ручке и о том, как Крис признавался мне в любви. Я всему этому верила: верила, что ручка меня защитит, что мы с Крисом родственные души, которым суждено всегда быть вместе. Я хваталась за эти убеждения, наплевав на здравый смысл, потому что не хотела взглянуть правде в лицо. Может, Салли права, думаю я, выкидывая флаеры в мусорное ведро; может, я и правда заблуждаюсь.