Голова раскалывается; сняв пальто, я открываю шкаф в поисках обезболивающего. Я слышу голос старухи. Сейчас ее крики звучат словно откуда-то издалека, но я знаю, что ближе к ночи станет хуже. Нужно сделать дыхательные упражнения, которые вроде как помогают бороться с тревогой, но я слишком напряжена. Я просто хочу успеть заснуть до того, как крики станут громче. Но еще рано — снотворное можно будет принять только через несколько часов. Поэтому я наливаю в чайник воды и, пока жду, когда вода закипит, глотаю две таблетки болеутоляющего. Таблетки застревают в горле; открыв кран с холодной водой, я подставляю голову и жадно глотаю. Поднимая голову, я чувствую, что рядом кто-то есть — за окном что-то движется. Выглянув наружу, я вижу у забора человека. В саду кто-то есть.
Стряхивая с рук воду, я подбегаю к задней двери. Меня пробирает дрожь. Дверь не заперта. Как такое возможно? Я была уверена, что закрыла ее, когда уходила, но я отвлеклась на поиски ручки.
Однако когда я выхожу на улицу, вокруг тишина, зловещая тишина, какая бывает перед взрывом. С бешено колотящимся сердцем я осторожно ступаю по дорожке, вглядываясь в кустарники.
— Эй, — зову я, дойдя до края сада, где у стены свалено в кучу множество разбитых цветочных горшков. — Кто здесь?
Но никто не отзывается. Кто бы здесь ни был, его уже нет. Встав на кусок старого кирпича, я выглядываю за ограду. На задней аллее, обрывающейся за домами, ничего не видно, кроме нескольких бесхозных мусорных контейнеров чуть вдали.
Спрыгнув на землю, я направляюсь к дому; по пути мне приходит в голову мысль позвонить в полицию, но все произошло так быстро, что я не смогу предоставить им никакого описания. Я даже не знаю, кто это был — мужчина или женщина.
Нет, лучше не заморачиваться с полицией, решаю я, лучше просто вернуться в дом и убедиться, что все заперто. Наверное, кто-то из детей. Но когда я уже подхожу к задней двери, что-то попадется мне под ноги. Посмотрев вниз, я вижу маленький стеклянный шарик. Точь-в-точь как те, которыми мы с Салли играли в детстве. Помню, у меня была припасена целая куча таких шариков в старой жестяной банке. Я наклоняюсь, чтобы его поднять. Он очень красивый, и мой внутренний ребенок на секунду засматривается на окруженный стеклом нежно-голубой узор в форме глаза. Рассматривая шарик, я чувствую, что в кармане вибрирует телефон.
Вытащив его, я вижу на экране имя Пола. Сообщение. Щелкнув на него, читаю:
Слышал, ты навестила нашу пациентку. Как насчет выпить? На случай, если вдруг захочешь присоединиться, я буду в Корабле на набережной в 8. И спасибо, что попыталась, Кейт. Я знаю, это много значит для Салли, даже если она сама этого не осознает. П.
С шариком и телефоном в руках я захожу в дом и тщательно запираю за собой дверь, раздумывая, хочу ли присоединиться к Полу. Он точно захочет поговорить о Салли, а мне нечего ему сказать. Но затем я представляю, как проведу целый вечер в этом паршивом доме, и идея выйти прогуляться уже не кажется такой уж плохой. Положив шарик в чемодан, я поднимаюсь на второй этаж, чтобы переодеться во что-нибудь более подходящее. Хватит на сегодня привидений. Бокал прохладного вина, дружеский разговор и несколько часов обычной жизни мне сейчас точно не повредят.
Пол сидит за низким деревянным столом спиной к залу и, запрокинув голову, пьет пиво. Я пересекаю залитый теплым приглушенным светом бар и легонько похлопываю его по плечу.
— Привет, — поворачивается он. Поднявшись со стула, приветственно целует меня в щеку. — Что будешь?
— Нет-нет, — отвечаю я. — Сегодня я угощаю.
Улыбнувшись, Пол садится обратно за стол; я направляюсь к барной стойке за напитками и чувствую, что он на меня смотрит. Наверняка все его мысли сейчас о Салли, о том, как мы с ней поговорили; он волнуется. Даже не сомневаюсь.
Когда я возвращаюсь с напитками, он выглядит задумчивым.
— Не переживай, я не собираюсь выпить всю за раз, — говорю я, ставя на стол бутылку белого вина. — Просто дешевле купить целую бутылку, чем заказывать бокал за бокалом.
Я протягиваю ему пинту пива.
— Все хорошо, Кейт, — заверяет меня он, глядя, как я наливаю вино. — Тебе не нужно оправдываться. Просто кто-то умеет пить, а кто-то, не будем уточнять кто, — нет. За наше здоровье.
— За наше здоровье.
Отхлебнув немного пива, Пол ставит стакан на стол.
— Класс, — говорит он и, закатав рукава, подается вперед.
— Ага, — отвечаю я, делая глоток вина. Ноги покалывает. Наверное, это все морской воздух.
Когда Пол снова поднимает стакан, на его руку падает свет. Кожу покрывают ярко-красные неровные рубцы, словно кто-то полоснул его ножом. Заметив, куда я смотрю, он резко опускает рукава. Я решаю не спрашивать.
— Так странно снова здесь очутиться, — говорю я, окидывая взглядом бар у него за спиной. — Ничего не изменилось.
Из-за низкого потолка и тусклого света мне кажется, словно я оказалась в жилище отшельника где-то глубоко под землей. Корабль — самое старое здание в Херн Бэй, построенное еще в период Наполеоновских войн, тогда оно служило убежищем для моряков, скрывающихся от французов. Я представляю, как они прятались в темных расщелинах, пытаясь хоть на время убежать из этого жестокого мира. Мой отец любил здесь выпивать. Я представляю, как он каждое воскресенье сидел в этом баре, сжимая мускулистой рукой, привычной к разделке туш, кружку пива, пока в нескольких минутах ходьбы его жена и дочери играли на пляже в старую игру. Это было папино укрытие, думаю я про себя, глядя, как официантка за барной стойкой зажигает толстую восковую свечу и ставит на окно. Его мавзолей.
И затем я вижу Рэя. Сидит спиной к стене на месте отца, в самом конце бара. Он кивает мне и поднимает кружку пива. Улыбнувшись, я машу ему.
Пол смотрит на меня.
— Кто это?
— Да так, просто старый друг моего отца.
Пол прищуривается:
— Никогда его раньше не видел. Он из местных?
— Да, рыбак, — отвечаю я. — Он уже много лет здесь постоянный посетитель.
Повернувшись к нам спиной, Рэй болтает с молодым барменом; глядя на него, я чувствую, как меня пронзает резкая боль. Почему папа меня не любил, думаю я, за что он меня так ненавидел?
— Хочешь об этом поговорить? — прерывает мои мысли Пол. — О встрече с Салли? Когда я вернулся, она была вся на взводе.
— Тут не о чем говорить, — отвечаю я, радуясь возможности отвлечься. — Я попыталась обсудить с ней ее пьянство, но она и слушать не желает. Только злится и ругается. Боюсь, у меня не получится до нее достучаться.
Он вздыхает, и я чувствую, что он разочарован. Я ему искренне сочувствую. Он явно был не готов связать свою жизнь с такой семейкой: со всеми нашими зависимостями, горем и тайнами.
— Знаешь, какой невероятной она была, когда мы только познакомились, — повернувшись ко мне, улыбается он. — Веселой и жизнерадостной. Мне нравилось, как легко она шла на контакт. Потому что сам я всегда был тихоней. Она помогла мне преодолеть мою застенчивость.
— Да, она была настоящая оторва, — отвечаю я, вспоминая, как звонкий голос Салли разносился по дому, когда она шумно возвращалась из школы. — Она никогда не унывала и всегда видела в людях только хорошее, даже в нашем отце. Точнее, в первую очередь в нем.
Пол кивает.
— При этом она никогда о нем не говорит, — замечает Пол. — Ни разу. Стоит мне поднять эту тему, она сразу замолкает.
— Они были очень близки, — говорю я. — Когда он умер, она очень убивалась. Тогда-то ее и понесло. Спустя всего пару месяцев после его смерти она забеременела.
— Нелегко ей пришлось, — тяжело вздохнув, говорит он. — Трудно заботиться о ребенке, когда ты сама еще ребенок. Она пытается спрятаться за маской холодности, но я вижу ее насквозь. Я знаю ее, как никто другой, и вижу, что она сломлена. Моя старая матушка говорила мне, что в детстве я всегда пытался все починить, всем помочь, и то же самое с женщинами. Меня всегда привлекали женщины, которых нужно спасать.
Вдруг кто-то роняет стакан, и от грохота мы оба вздрагиваем. Тяжело дыша, Пол прижимает руки к груди. В кои-то веки я не чувствую себя слабачкой.
— Все хорошо, — говорю я, касаясь его предплечья. — Всего лишь стекло.
— Знаю. — Он выдергивает руку и потирает ее. — Я сейчас весь на нервах. Извини.
— Тебе не за что извиняться, — говорю я, делая глоток вина. — Я понимаю, насколько тебе сейчас тяжело.
— Спасибо, Кейт, — отвечает он. — Спасибо, что вернулась. Кроме тебя у нее никого больше не осталось.
— У нее все еще есть Ханна, — замечаю я, поставив бокал на стол. — Что бы там ни случилось, она не должна сдаваться. Для этого ей и нужно поправиться, не для тебя или меня, а чтобы помириться с дочерью.
Его лицо бледнеет.
— Прости, Пол. Я знаю, как тяжело тебе об этом думать. Ведь у вас с Ханной тоже были хорошие отношения.
— Ха. Настолько хорошие, насколько это вообще возможно с неугомонным подростком, — отрешенно смеется он. — Ей было тринадцать, когда мы с Салли начали встречаться. Помнишь, они тогда жили с вашей мамой?
— Да, — улыбаюсь я. — Помню, как Салли позвонила мне и сказала, что познакомилась с офигенным парнем, которого увидела из-за решетки сада; я тогда решила, что у нее поехала крыша, потому что, насколько я помнила, единственным нашим соседом был чувак по имени мистер Мэттьюз, и ему было за девяносто.
Пол смеется.
— Твои родители ведь купили этот дом? — спрашиваю я.
— Ага. Старика Мэттьюза отправили в дом престарелых, и его сын продал дом нам, — говорит он. — Это было в девяносто четвертом, почти сразу, как ты уехала. Родители несколько лет там пожили, а потом умерли почти сразу друг за другом.
— Мне жаль.
— Они прожили долгую и счастливую жизнь. Этот дом был для меня одновременно радостью и проклятием. Мне никогда не нравился Херн Бэй. Он всегда наводил на меня тоску. Родители каждый год тащили меня сюда на праздники, а мне просто хотелось остаться дома в Бетнал Грин и потусоваться с друзьями. Но мама с папой обожали это место. Они всегда говорили, что хотели бы здесь состариться, и вот их мечта сбылась.