Вчера ночью? В пабе? Я пытаюсь привести мысли в порядок. И затем вспоминаю: Рэй был там. Что именно он видел?
— А-а-а, это, — нервно улыбаюсь я. — Просто немного перебрала с алкоголем, только и всего. Вам не о чем беспокоиться.
Нахмурившись, он делает глоток чая.
— Я выходил из паба, когда увидел, как мужик твоей сестры сажает тебя в такси, — говорит он, ставя чашку на стол. — Какой ты закатила скандал, это надо было слышать. Сперва я подумал, что он тебя обидел или еще чего, но потом увидел, в каком ты состоянии. Вот и решил тебя навестить, узнать, все ли в порядке.
У меня вдруг начинает кружиться голова. Выдвинув стул, я сажусь за стол рядом с Рэем.
— Честное слово, Рэй, я обычно так не напиваюсь, — заверяю я его. — Я вообще не пью. Моментально пьянею.
Я неловко смеюсь.
— Смотри, не увлекайся, — говорит Рэй. — Я знаю немало хороших людей, которых погубила бутылка.
— Я тоже, — шепотом отвечаю я. — Хотя я бы не назвала моего отца хорошим человеком.
— Да ладно тебе, — говорит Рэй. — Сколько он всего натерпелся за жизнь.
— Мы все натерпелись, — резко говорю я. — Вы ведь знаете, что он избивал мою маму? И меня?
Рэй неловко ерзает на стуле.
— Ходили такие слухи, — говорит он. — В городе. Но мы не хотели…
— Вмешиваться? — огрызаюсь я. — Помогать? Как там говорят? Для торжества зла нужно лишь одно условие — чтобы хорошие люди сидели сложа руки?
Похоже, мои слова его задели, и я тут же жалею о своей грубости.
— Простите, Рэй, — смягчившимся голосом говорю я. — В поведении отца нет вашей вины. Просто стоит мне об этом вспомнить, я всегда ужасно злюсь. Особенно когда думаю о том, что он сделал с мамой.
— Понимаю, — говорит Рэй. — Хотя я знал твоего отца другим. Более мягким.
— Неужели? — восклицаю я. — Даже не верится.
— Ты ведь знаешь, как мы познакомились? — говорит Рэй, не отводя от меня своих серых слезящихся глаз. — Твои родители и я?
Я мотаю головой. Я никогда не спрашивала, как они познакомились. Насколько я знала, Рэй был в нашей жизни всегда, или, по крайней мере, сколько я себя помнила.
— Мы познакомились в тот ужасный день, когда умер твой маленький братик, — треснувшим голосом говорит он. — Это я его нашел.
— Вы… вы были тем рыбаком? — запинаюсь я, вспоминая мамино письмо. — Который вытащил его на сушу?
Он кивает.
— Ох, Рэй, — потрясенно выговариваю я.
— До сих пор не могу свыкнуться с этой мыслью, — говорит он, руки его дрожат. — Крохотный мальчик на поверхности воды… Я пытался его спасти. Пытался изо всех сил. Делал искусственное дыхание, перепробовал все приемы первой помощи, какие только знал, но все напрасно. Он был мертв.
Мы сидим в тишине, и глаза у меня наполняются слезами. Все здесь напоминает мне о брате. Я столько всего хочу спросить у Рэя, но не знаю, с чего начать.
— Видишь, — наконец говорит Рэй, — если на меня это так повлияло, только представь, каково пришлось твоему отцу?
— Его там не было, — возражаю я, вытирая глаза тыльной стороной ладони.
— В том-то и дело, — говорит Рэй. — И знаешь, что самое ужасное? Потом, когда мы с ним уже стали друзьями, мы частенько сидели за барной стойкой в Корабле с пинтой пива в руках, и он без конца спрашивал меня о том, что произошло в тот день. Он хотел знать все до мельчайших подробностей. Говорил, что это из-за него парнишка утонул, что ему следовало быть там.
— Да, — соглашаюсь я. — Но это не оправдывает его поведения по отношению ко мне и к маме. Зачем было вымещать на нас свою злость?
— Это все выпивка, — вздыхает Рэй. — Бывало, заскочу за пинтой — твой отец уже пьет третью, а на часах еще и шести нет. Я выпивал и уходил, но он оставался. Бог знает сколько он выпивал каждый вечер.
Я с содроганием вспоминаю, с каким ужасом мы ждали его возвращения домой.
— Разве не ясно? — Рэй накрывает своей рукой мою. — Он выходил из себя из-за бутылки. Если бы ему только удалось с этим справиться, может быть, все было бы по-другому.
— Может быть, — отвечаю я, хотя сама в это не верю. Отец и трезвый меня ненавидел.
— Простите. — Я убираю руку. — Я знаю, что вы были друзьями, но в тот день, когда этот человек умер от сердечного приступа, моя жизнь и жизнь моей матери изменилась к лучшему. Мне жаль, если это звучит грубо, но так оно и есть.
Он кивает и вздыхает.
— Вы знаете, что моя сестра спилась? — спрашиваю я. — Тоже скажите спасибо нашему отцу.
— Да, — говорит он. — Слышал, дела у нее неважно. Как же так вышло. Славная была девчушка. Всегда болтала без умолку, и до чего хорошенькая. Забавно, но каждый раз, когда я о вас думаю, вспоминаю, как вы играли на пляже со своей матерью. Она всегда брала вас с собой на прогулку.
Пока он говорит, на меня вдруг нахлынуло воспоминание. Мы на пляже в Рекалвере. Я ищу акульи зубы, пока Салли строит замки из песка, а мама сидит на полотенце и читает книгу.
Я зарываюсь пальцами в песок, ожидая ощутить прикосновение зубчатого края, но вместо этого моя рука натыкается на нечто плотное и полое внутри. Вытащив находку, я сажусь на гальку, чтобы хорошенько ее рассмотреть. Предмет у меня в руках черный, и на нем высечен замысловатый узор из перекрещивающихся линий. Я восхищенно провожу пальцами по его грубоватой, шершавой поверхности. Это мое сокровище, мой секрет; несколько минут я сижу, прижав его к груди, словно спящего младенца.
— Что ты делаешь?
Мама на меня кричит. Она выхватывает предмет у меня из рук и бежит к морю.
— Верни его мне! — кричу я, но она не слушает, и я лишь беспомощно смотрю, как она бросает мое сокровище на растерзание волнам.
— Тебя же могло убить! — задыхаясь, кричит она и тяжело опускается на полотенце. Затем она объясняет, что драгоценный предмет, который я прижимала к груди, — это маленькая бомба, скорее всего, осколок широко известной прыгающей бомбы, которые испытывали на пляже в Рекалвере во время войны.
— Бомбы взрываются, — говорит мама, — И не дай бог оказаться у них на пути.
Через несколько мгновений мама снова утыкается в книгу, а Салли заканчивает строить песчаный замок. О произошедшем все забыли. Но я не могу пошевелиться. Все мысли только о бомбе, и даже много лет спустя я задаю себе все тот же вопрос: как нечто столь маленькое и прекрасное может приносить столько боли?
— Как же так? — прерывает мои мысли Рэй. — Неужели ей совсем некуда обратиться за помощью?
Он говорит о Салли.
— Мы пытались, — отвечаю я. — Но она не хочет просить о помощи. Я вчера заходила ее проведать, и ей как-то совсем нехорошо. Я пробовала с ней поговорить, но она и слушать не желает. Только препирается и делает вид, что ей что-то обо мне известно.
— Вот как? — говорит Рэй. — А что именно?
— Она не уточнила, — отвечаю я. — Но там и знать нечего — просто она пытается перевести стрелки. Вся в отца. Он тоже, стоило ему выпить, зверел и начинал всех оскорблять.
— Хм, — выдает Рэй. — Ты права. Не принимай это близко к сердцу. Она сама не знает, что говорит. Грустно все это.
Он допивает чай и встает.
— Ладно, мне пора, — говорит он, надевая кепку. — Не хочу тебя больше задерживать. Рад, что с тобой все нормально. Я уже немолод, и я за тебя беспокоюсь.
— Я в порядке, Рэй, — заверяю его я, идя за ним по коридору. — Но все равно спасибо, что заглянули. После того, как мамы не стало, обо мне больше некому беспокоиться.
Улыбаясь, я открываю дверь.
— Спасибо за чай, — говорит он, выходя на улицу. — И передавай привет Салли, хорошо?
— Передам, — киваю я, провожая его до калитки. — Хотя я не знаю, увидимся ли мы с ней еще до отъезда.
— Постарайся. — Он сжимает мою руку. — Ты уж постарайся, Кейт. Она же твоя сестра. Если ты не попробуешь с ней помириться, потом никогда себе этого не простишь.
Я киваю.
— Пока, — говорит он, выпуская мою руку. — Береги себя.
— Пока, Рэй, — отвечаю я и смотрю, как он скрывается за холмом.
Поворачиваясь к дому, я вижу Фиду. Как ни в чем не бывало она идет по улице с пакетами, полными продуктов. Как можно быть такой безучастной, когда ее ребенок страдает? Я смотрю на нее и чувствую, как внутри закипает злоба. Нужно что-то сказать.
— Зачем вы это сделали? — кричу я, когда она подходит ближе. — Зачем обманули полицейских?
Она пытается меня обойти, но я не двигаюсь с места.
— Хватит, Фида, — говорю я. — Это просто смешно.
— Кто тут смешон, так это вы, — отвечает она. Схватив пакеты, она шагает вверх по подъездной дорожке. Я наблюдаю, как она открывает дверь и заносит пакеты внутрь.
— Фида, поговорите со мной, — прошу я. — Чего вы так боитесь?
Захлопнув дверь, она поворачивается и идет мне навстречу. Ее глаза сверкают от ярости.
— Вот из-за чего все это, да? — кричит она, показывая на свой хиджаб. — Из-за этого? Считаете меня никчемной? Что ж, не вы одна. В этом городишке полно людей, которые думают, что таким, как я, тут не место.
— Не несите чушь! — выкрикиваю я. Мне страшно, что она могла так подумать. — Я всю жизнь работаю журналистом на Ближнем Востоке. Я сама носила хиджаб. Он тут ни при чем. Просто скажите мне, где ваш ребенок.
Она закрывает глаза и мотает головой.
— Не понимаю, о чем вы, — взмахивает она руками. — Я вам уже сказала, что у меня нет детей. Я сказала полиции, что у меня нет детей. Что с вами не так? Думаете, будь у меня ребенок, я бы стала его прятать? Думаете, я сумасшедшая?
— Нет, я не думаю, что вы сумасшедшая, — понизив голос, говорю я. — Я думаю, вы чего-то боитесь. Это ведь ваш муж, так? Это он во всем виноват.
— Мой муж! — вопит она. — Вы еще и мужа моего решили приплести?
Голова раскалывается, и мне срочно нужно принять таблетку обезболивающего.
— Я просто говорю, что понимаю, — отвечаю я. — Моя мама как только не настрадалась в браке.
— Ваша мама была прекрасной женщиной, — смягчившимся голосом говорит Фида. — Она всегда была добра ко мне, спрашивала о доме и как мне там жилось.