Мне до сих пор немного не по себе от всего, что произошло ночью. Звук. Кровь. Сорвав с себя одежду, я долго стояла под душем, осматривая каждый сантиметр тела в поисках пореза. Но кровь словно взялась из ниоткуда. А после того, как она смылась в сливное отверстие, могу ли я с уверенностью сказать, что она вообще была?
Меня так и подмывает поделиться переживаниями с Полом. Но я не хочу его тревожить. Ему и так сейчас тяжело из-за Салли. Я останавливаюсь застегнуть старую парку. Морской воздух хлещет меня по лицу, и подкладка куртки ощущается как одеяло.
— Господи, ну и холодина, — говорю я, догоняя Пола. — Я и забыла, как у моря холодно.
— Если немного ускоримся, будет лучше, — отвечает он. — Быстрее согреешься.
Я ускоряю шаг, чтобы за ним поспевать.
— Говоришь, как моя мама! — кричу я, мой голос словно тонкая травинка, дрожащая на холодном ветру.
— Я что, по-твоему, похож на старушку? — смеется он, ветер едва-едва не срывает с него шарф. — Ишь ты какая!
Взбираясь на широкую тропу, ведущую к холмам, мы натыкаемся на россыпь ярко-розовых двустворчатых ракушек, похрустывающих под ногами. Остановившись, я поднимаю одну и любуюсь ее оттенком цвета фуксии. Повертев ракушку в руках, я кладу ее на ладонь: она похожа на крохотное разбитое сердце. Вытряхнув песок, я кладу ее в карман. Продолжив путь, я сую руки в теплые складки ткани и поглаживаю пальцами шершавую поверхность ракушки. Это действует на меня странно успокаивающе.
Пол умчался далеко вперед, и я перехожу на бег, чтобы его нагнать; сердце рьяно качает кровь по телу. Воздух здесь чистый, и, шагая вперед, я пью его огромными глотками, чувствую, как с каждым вдохом легкие все больше раскрываются. Впереди Пол стоит на узком деревянном мосту, соединяющем тропу со ступеньками, ведущими к вершинам холмов.
— Помню это место, — говорю я, догоняя Пола. Мы поднимаемся по крутым ступенькам на узкую тропинку, окаймленную папоротником. — Оно всегда меня пугало.
— Почему? — спрашивает Пол.
Он пропустил меня вперед, а сам шагает следом, и я слышу его быстрое дыхание у себя за спиной.
— Такое замкнутое пространство, — говорю я. — Например, сейчас я чувствую, что ты идешь за мной, но я знаю, что это ты, и мне не страшно. Но если бы я шла здесь одна и услышала бы сзади чьи-то шаги, здорово бы испугалась. Тут слишком много поворотов и мест, где кто-нибудь может притаиться.
— Имеешь в виду Александру? — дурацким голосом спрашивает Пол. — У-у-у.
— Перестань, — не оглядываясь, говорю я, — а то возьму и ее вызову. Вот тогда пожалеешь.
Я вздыхаю с облегчением, когда тропка выводит нас на широкую длинную лужайку, и мы ускоряем шаг. В траве виднеются кусты утесника, усыпанные мелкими ярко-желтыми цветами, нанизанными на короткие ветви-пальцы, словно драгоценности. Вдалеке кукарекает петух, и я останавливаюсь послушать.
— Фермы, — кивает Пол на восток. — Их там полно за оградой.
Я улыбаюсь, вспоминая, как мы с мамой ходили на ферму. Жена фермера провела нам экскурсию и даже пригласила остаться на чай. Скорее всего, они с мамой были из одной школы. Мы ушли с полной корзиной яиц, сыра и парного молока. У мамы на лице в тот день отражалось счастье — настоящее счастье, а не поддельная улыбка, которую она натягивала, когда ходила с нами на пляж.
Вслед за кукареканьем раздается коровье мычание, и, двигаясь дальше, я думаю о маме, деревенской девчонке, которая всю жизнь провела взаперти в пригороде. Она заслуживала гораздо большего.
— Вот и они! — кричит Пол. Вытянув руку, он показывает в сторону побережья. — Башни. Поразительно, правда?
Я поднимаю глаза и вижу две Рекалверские башни, зловеще возвышающиеся на утесах, — все, что осталось от римской крепости, когда-то охранявшей залив от непрошеных гостей.
— Сестры, — шепотом говорю я, и мы продолжаем путь, ориентируясь на башни. — Вот как мы их называли. Я и забыла, насколько они прекрасны.
Ветер бьет по лицу, и чтобы спастись от колючих ударов, я натягиваю на лицо капюшон. На холме полно путешествующих одним днем туристов, и нам приходится петлять между туристическими группами и обеспокоенными родителями, уводящими своих чад подальше от обрыва. По сравнению с моим детством здесь стало гораздо оживленнее. Раньше из достопримечательностей здесь были лишь башни да пляж под ними, где в сорок третьем испытывали прыгающую бомбу. Теперь тут открыли информационный центр для посетителей с магазинчиком, где продаются футболки, кружки и банки с карамельными конфетами, а выше на холме образовалась длинная очередь из ребятни, желающей отведать мороженого из вагончика.
Пол идет вперед и перелезает через низкое проволочное ограждение. Ветер здесь свирепствует еще сильнее, и, с трудом удерживаясь на ногах, я иду за Полом к месту, когда-то служившему главным входом в крепость. Отсюда она выглядит не как руины, а как полностью сохранившееся здание с клинообразным фасадом, затмеваемым двумя огромными башнями. Это зрелище поражает меня так же сильно, как и в первый раз. Голова Пола мелькает за камнями; подходя к нему ближе, я замечаю, что здание рушится, и из него, словно кишки из мертвого тела, выпали валуны.
Отстранившись, я пропускаю вперед группу туристов. Они следуют за высоким мужчиной в сюртуке и черной фетровой шляпе. Ведя туристов в глубь руин, он что-то говорит громким сценическим голосом.
— Поговаривают, это одно из лидирующих мест в Кенте по количеству паранормальных явлений, — грохочет он.
Туристы следуют за ним, разинув рты.
— Согласитесь, здесь чувствуется нечто крайне тревожное. — Он выжидающе смотрит, и они дружно кивают. Женщина в фиолетовой жилетке фотографирует, на что экскурсовод поднимает руку в перчатке. — Не сейчас. Мы же не хотим потревожить местных обитателей.
Спрыгнув с камня, Пол присоединяется ко мне у информационного щита.
— Рассказывает о детях, — шепотом говорит он, наклоняясь ко мне и овевая холодным дыханием мою шею, отчего я немного поеживаюсь.
— А-а, старые байки, — говорю я, поворачиваясь к нему. — Как им не надоело повторять одно и то же?
Помню истории о детях, якобы похороненных заживо у основания крепости. По легенде, их принесли в жертву при освящении здания. И теперь ночью в грозу в крепости слышны детские крики. Обычная приманка для туристов.
— Тут ведь и правда как-то неуютно, — замечает Пол, когда мы отходим от информационного щита и направляемся к обрыву. — В детстве я чувствовал это особенно остро. Однажды мне даже показалось, что я что-то услышал.
— Что именно?
Прямо надо мной проносится ласточка, и я наклоняю голову.
— Голоса. Крики. Я и сейчас их слышу. А ты?
Я смотрю на него. Он что, решил меня разыграть? Но его лицо чрезвычайно серьезно.
— Я слышу лишь голоса родителей, с которых только что содрали десятку за два шарика мороженого, — неуверенно смеюсь я. — Я не верю в сверхъестественное, Пол, и я также не верю, что римляне хоронили здесь своих детей живьем.
— Почему бы и нет? Они бросали христиан на растерзание львам, — гримасничает Пол. — Представляешь, каково это — быть похороненным заживо?
— Нет, не представляю, — поежившись, говорю я. — Кстати, Пол, к слову о детях, тебе удалось поговорить с агентом по недвижимости о жильцах дома номер сорок четыре? Насчет мальчика?
— Нет, еще не успел, Кейт, — отвечает он. — На работе последнее время кошмар, да и если честно… — Он замолкает и качает головой.
— Что? — спрашиваю я. — Что ты хотел сказать?
— Неважно, — отвечает он. — Ничего такого.
— Пожалуйста, — прошу его я. — Просто скажи мне.
— Ну, я хотел сказать, что… я все понимаю, — говорит он. — После всего, что тебе пришлось пережить, это вполне естественно.
— Что естественно?
— Голоса, галлюцинации, — понизив голос, говорит он. — Это все из-за горя, да? Я об этом читал. Это ведь был мальчик, да, там, в Сирии?
— Я знаю, что я видела, Пол, — говорю я, внутри меня закипает злоба. — Я знаю, что это было на самом деле.
— Ты не переживай, — произносит он, взяв меня за руку. — Я поговорю с агентом сразу, как только смогу, ладно? Даже не думай об этом. Пошли. Может, спустимся на пляж и устроим, наконец, пикник? Не знаю, как ты, а я умираю от голода.
Проталкиваясь сквозь толпу туристов, мы по ступенькам спускаемся к пляжу. Ноги проваливаются в песок, в нос ударяет запах моря, и я слышу ее голос.
Девочки, сэндвичи!
Я следую за голосом к уединенному месту, где Пол стоит и разворачивает огромный клетчатый плед.
Еще одна страничка, мам, и я иду.
Открыв рюкзак, Пол достает горячий чай в термосе, завернутые в фольгу сэндвичи и круглую жестяную коробочку моего любимого песочного печенья.
Только перепугаешься до смерти, милая. Положи лучше книгу и съешь кусочек кекса.
Сев на покрывало, я беру термос и наливаю чашку горячего чая, пока Пол разворачивает сэндвич.
А теперь давай поговорим о хорошем.
Я пью чай маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по горлу и заполняет все тело. Пол наконец замолчал, и я ложусь на плед.
Морской воздух действует на меня успокаивающе, и я закрываю глаза. Слышу, как вдалеке перешептываются волны и звучит мамин ласковый голос.
Вот видишь, я же говорила, что станет легче.
Последние несколько дней я пыталась найти маму в ее доме, а, оказывается, она все это время была здесь, на пляже в Рекалвере, среди руин.
Под убаюкивающий шум моря я засыпаю и вижу его. Он стоит на улице спиной ко мне и пинает мяч. Я барабаню по стеклу:
— Посмотри наверх, Нидаль! Ради бога, посмотри наверх.
Он увлечен игрой и меня не слышит.
— Ну посмотри же наверх! Прошу тебя.
Я слышу за спиной мужской голос. Грэм:
— Надо сказать его родителям, Кейт.
— Нет, подожди. Я могу ему помочь.
Он разбегается и пинает мяч высоко в воздух. Мяч ударяется о землю и отскакивает с такой силой, что в воздух поднимается облако пыли. Нидаль бежит за мячом, но, посмотрев наверх, замирает. Он их увидел.