— Кейт, — начинает Шоу. Она делает паузу и прочищает горло, прежде чем продолжить. — Я составила заключение и могу сказать, что вы не представляете угрозы себе и окружающим. В связи с этим я не буду настаивать на вашем дальнейшем заключении в соответствии со статьей сто тридцать шесть Закона о психическом здоровье.
Глаза у меня наполняются слезами, и я опускаю голову, пытаясь не разрыдаться. Не здесь, не перед этими людьми.
— Однако, — продолжает Шоу, — судя по вашим симптомам и тому, что вы мне рассказали, я могу предположить, что вы страдаете от тяжелого посттравматического стрессового расстройства, в связи с чем я бы хотела направить вас к соответствующему специалисту на консультацию. Я не могу приказать вам это сделать, но очень прошу прислушаться к моему совету, особенно учитывая, что ваше поведение привело к задержанию.
Я киваю. Я сделаю все, что она скажет, если только можно будет вернуться к тому дому и помочь мальчику.
— На этом моя работа окончена, — говорит Шоу, складывая бумаги на коленях. — А теперь я передаю вас офицеру Уолкеру, чтобы закрыть дело.
Я смотрю на Уолкера, и он вскидывает брови. Какое жалкое оправдание для полицейского. Он стоял там, в нескольких метрах от ребёнка, страдающего от жестокого обращения, и что он сделал? Арестовал меня.
— У вас есть еще ко мне вопросы, Кейт? — спрашивает Шоу.
У меня полно вопросов. Я хочу спросить, видела ли она когда-нибудь, как умирает ребенок. Хочу спросить, зачем она постоянно снимает обручальное кольцо и потом надевает обратно. Хочу спросить, почему она вздрогнула, когда я описывала, как отец меня избивал. Хочу спросить, прекратятся ли кошмары. Хочу спросить, верит ли она мне.
Вместо этого я мотаю головой.
— Хорошо, — говорит она, поднимаясь со стула. — Тогда оставляю вас с офицером Уолкером.
Она кивает, и на мгновение кажется, что она сейчас скажет мне какие-то слова утешения. Но она лишь поворачивается и направляется к двери. Я для нее — очередная пациентка, форма, которую нужно заполнить. Ей нет дела до моей жизни, моего опыта. Она выйдет из этой комнаты в другую, где ее будет ждать очередной бедолага, который станет жаловаться на жизнь, а она будет аккуратно ставить галочки в нужных местах. Я думаю о бессчетном количестве мужчин и женщин, у которых я брала интервью за долгие годы работы: чьи-то истории я помню до сих пор, а о ком-то забыла тут же, закончив репортаж; может быть, они запомнили меня такой же — той, которая, уходя, забрала с собой частичку их души.
Дверь закрывается, и ко мне подходит офицер Уолкер.
Час спустя я сижу в машине Пола на парковке железнодорожного вокзала с рюкзаком на коленях.
— Я сложил все твои вещи, какие нашел, — говорит он, обхватив руками руль. — Надеюсь, ничего не забыл.
— Уверена, все хорошо, — говорю я. — У меня и вещей-то с собой почти не было.
— Наверное, это к лучшему, как думаешь? — говорит он. — Хорошо хоть Фида не стала выдвигать обвинения.
— Ха, — вырывается у меня, пока я смотрю на полуденную серость за окном. — Не стала она. Еще бы она выдвинула обвинения — она-то знает, что копни полицейские поглубже, они бы тут же разгадали их маленький секрет. Ее муж агрессор, Пол, а она его покрывает.
— Что бы она ни делала, теперь это тебя не касается, — вздыхает он. — Иначе никак. Ты слышала, что сказал полицейский: еще раз явишься в ее дом — Фида подаст заявку на охранный ордер. И ее точно одобрят. И тогда все, твоя жизнь кончена. Тебя затаскают по судам, и прощай репутация. Оно того не стоит.
— Нет, — шепчу я. — Кажется, у меня не остается выбора. Прямая дорога к мозгоправу.
— Знаешь, может, это не такая уж плохая идея? — мягко говорит он. — Лучше уничтожить это ПТСР в зародыше, пока ты еще в силах. Пока ты не стала как… В общем, ты поняла.
— Пока я не стала как Салли?
Он опускает голову на руль и вздыхает.
— Ты ведь ей не скажешь? — спрашиваю я. — О нас.
Он поднимает голову. Лицо у него мертвенно-бледное.
— Конечно, нет, — говорит он. — Это ее уничтожит.
— Да, — отвечаю я. — Но вместе с тем я думаю, что Салли уже давно себя уничтожила.
Он нежно поглаживает меня по плечу.
— Ты правда много для меня значишь, Кейт, — говорит он. — С самого начала. Возможно, в другой жизни мы могли бы…
— Не надо. — Я отдергиваю руку. — Думаю, мы оба знаем, что это все бред. Как и прошлая ночь. Мы просто искали утешения.
Он улыбается и потирает лицо руками.
— Куда направишься? Обратно в Лондон?
— Сначала поеду к себе в квартиру, но надолго не задержусь. Слишком много воспоминаний.
— Имеешь в виду Криса?
Я вздрагиваю при звуке его имени.
— Ты не закрыла его страничку в Фейсбуке у меня на ноуте, — поясняет Пол. — Женат, да? Звучит хреново.
— Салли очень повезло, — говорю я, отстегивая ремень. — Что у нее есть ты. Хоть она этого, скорее всего, и не понимает.
Он улыбается, но я вижу, что улыбка получается вымученная.
— Ты сказала, что надолго не задержишься, — меняет он тему. — Куда поедешь?
— Поговорю с Гарри, — отвечаю я. — Верну его доверие и потом поеду в Сирию. Я должна быть там.
— С ума сошла? Новости смотрела?
— Я пишу новости, Пол, — отвечаю я. — Это моя работа.
— Но после всего, что произошло с этим мальчиком в Алеппо, ты уверена, что стоит туда возвращаться?
— Да, уверена.
— Боже, детка, — мрачно посмеивается он. — Ты не из тех, кто останавливается на полпути, да? Я буду по тебе скучать.
Он наклоняется и крепко меня обнимает; ощущение настолько приятное, что мне почти хочется остаться, но я знаю, что это невозможно: не только из-за Фиды, но и из-за Салли. Всем будет лучше, если я уеду как можно дальше отсюда.
— Я тоже буду скучать, — говорю я, высвобождаясь из его объятий. — Ты был замечательным другом эти последние несколько дней. Я очень это ценю.
— Я же сказал, мне не сложно, — говорит он. — А теперь давай приводи себя в порядок, хорошо?
— Постараюсь, — говорю я. — Еще вот что, Пол: я знаю, ты думаешь, что это все только у меня в голове, но ты все же присматривай за сорок четвертым домом, ладно? Ради меня.
— Обязательно, — сиплым голосом отвечает он.
Я открываю дверь и выхожу на соленый воздух.
— Пока, — говорю я. — Береги себя.
— Ты тоже, — говорит он, вытирая глаза. — А теперь иди, а то опоздаешь на поезд.
Захлопнув дверь, я направляюсь к вокзалу. У входа я на мгновение замираю, смотря, как серебристый седан выезжает с парковки и скрывается среди множества жилых домов, а затем достаю телефон и направляюсь к скамейке у кассы.
Я сажусь и набираю ее номер. Последняя попытка.
Она берет трубку, и я слышу тяжелое дыхание.
— Алло, — говорю я. — Салли, это ты?
— Кто это?
— Это я. Кейт. Слушай, Салли, мне нужно тебе кое-что сказать.
— Ты и так уже все сказала.
Говорит она медленно. Она пьяна. Проклятие! Но надо попытаться.
— Слушай, мне надо бежать. Я на вокзале, и поезд приезжает через пять минут.
— Опять уезжаешь, да? Знала, что надолго ты не задержишься.
В ее голосе столько яда. Уже допивает вторую бутылку. Наверняка. После первой ей весело, а после второй хочется язвить.
— Работа, — отвечаю я. — Я нужна в офисе.
— Приятно, когда ты кому-то нужна, — несвязно говорит она.
Мне хочется просто закончить разговор, но я знаю, что надо попытаться. Я делаю глубокий вдох.
— Салли, у меня к тебе просьба, — говорю я. — Это очень важно.
— Ничего себе, просьба у нее, — глумится она.
— Пожалуйста, Салли, послушай, это важно, — продолжаю я. — Я хочу, чтобы ты понаблюдала за домом, расположенным рядом с маминым. За домом Пола.
— Что ты на этот раз задумала?
Я делаю глубокий вдох.
— Там живет маленький мальчик, и мне кажется, с ним жестоко обращаются.
— Мальчик?
— Да.
— В мамином доме?
— Нет. В соседнем. Который Пол сдает.
— Какое это имеет отношение ко мне?
— Никакого, — отвечаю я. — Но ты очень мне поможешь, если, может быть, как-нибудь зайдешь к соседям, проверишь, как у них дела. В конце концов, они снимают у вас этот дом.
— Прикалываешься? — восклицает она. — То есть ты хочешь, чтобы я постучалась к кому-то в дверь и спросила, не бьют ли они своего ребенка?
— Нет, я просто…
— Ты неисправима, Кейт. Вечно суешь нос в чужие дела и указываешь людям, как жить.
— Салли, все не так. Этот ребенок… он в беде.
— Да? Разве не то же самое ты говорила про Ханну? Знаешь, в чем твоя проблема? Тебе просто обидно.
— Обидно? О чем ты говоришь?
— Обидно, что у тебя нет детей, что ты поставила на первое место успешную карьеру и что сейчас уже слишком поздно.
Ее слова больно ранят, но я не позволю себе этого ей показать.
— Ради бога, Салли, не неси чушь.
— Да ладно? Такая уж и чушь? Нет, я просто слишком хорошо тебя знаю, только и всего. Правда глаза колет, да?
— Ты пьяна, — говорю я, пытаясь сохранять самообладание. — Не знаю, зачем я вообще позвонила.
— Она чем-то тебе насолила, да, эта женщина из соседнего дома? Сказала что-то, что тебе пришлось не по нраву? Ты поэтому выдумываешь про нее всякое дерьмо?
— Нет, не поэтому.
— Ты вечно что-то выдумываешь, — повышает она голос. — Не можешь остановиться, да?
Пока она брюзжит, я слышу, как в громкоговоритель объявляют мой поезд.
— Ладно, мне пора, — прерываю я ее. — Спасибо, Салли, очень помогла.
Я заканчиваю звонок и убираю телефон в карман.
С чего я вообще решила, что она поможет? Она и о себе-то позаботиться не может, что говорить о других.
Поднимаясь со скамейки и надевая на плечи рюкзак, я пытаюсь выкинуть из головы ее пьяные оскорбления. Пора возвращаться к работе, говорю я себе, направляясь к поезду. Пора бежать из Херн Бэй и оставить здешние невзгоды позади.
Алеппо, Сирия
Две недели спустя