Я возвращаюсь на веранду и смотрю за диваном, за подушками, крича от разочарования. Подойдя к креслу у окна, я кое-что замечаю снаружи. На террасе стоит, готовый к завтрашнему вывозу мусора, контейнер для переработки, и в нем лежат четыре пустых бутылки из-под вина. Он вылил вино в раковину. Поверить не могу.
Я колочу кулаками по стеклу. Что за идиот! Зачем он это сделал? Он только все портит.
Без алкоголя мне этот день ну никак не пережить, поэтому придется просто пойти и купить еще. «Об этом-то он не подумал, а?» — бормочу я себе под нос, снимая халат и швыряя его на пол. Какой смысл выливать вино в чертову раковину, если можно просто пойти и купить еще? Я взрослая женщина, а он относится ко мне, как к несмышленому ребенку. Да пошел он.
Отыскав висящий на крючке в коридоре просторный пуховик, я надеваю его прямо на пижаму. Надеюсь, никто не заметит, думаю я, вытаскивая с обувной полки старые кроссовки, однако, наклонившись, чтобы их надеть, я ловлю свое отражение в зеркале. Глаза красные, и я не мылась вот уже несколько дней. Жирные, растрепанные волосы; кожа болезненного желтоватого оттенка. Господи, что подумала Кейт, когда меня увидела? Она всегда выглядит безупречно. С самого детства она щепетильно относилась к своей внешности. Все должно быть идеально. И она была такой стройной и симпатичной. Я никогда не могла с ней соперничать.
Пытаясь не думать о Кейт, я сую руку в карман пальто и достаю солнцезащитные очки. На улице пасмурно, и я буду смотреться нелепо, но это лучше, чем напугать кого-нибудь до смерти.
Когда я выхожу, на улице ни души. Слава Богу. Я понятия не имею, сколько сейчас времени и какое сегодня число; все, о чем я могу думать, это бутылка прохладного белого вина, и, пересекая дорогу, ведущую к магазину, я чувствую лишь одно — отсутствие этого вина в моем кровотоке.
Идя по узкой тропинке к супермаркету, я затягиваю капюшон моего пальто вокруг лица. Не хочу, чтобы меня кто-нибудь узнал. Быстренько сделаю свои дела и спокойно вернусь в дом.
Заходя в магазин, я испытываю облегчение — сегодня работает мужчина, а не его жена. Каждый раз, когда я ставлю на кассу бутылки вина, она смотрит на меня, как на кусок дерьма. Тварь. Но ее муж еще ничего, и он улыбается, когда я беру корзинку и направляюсь к холодильникам.
По радио играет «Эй, Джуд», и я вдруг чувствую щемящую грусть. Словно меня ударили кулаком в живот. Когда мы были маленькими, Кейт любила эту песню. Она меняла слова на «Эй, ты» и танцевала со мной по комнате. Но это было очень давно, еще до того, как мы друг дружку возненавидели. Я кладу в корзину три бутылки «Пино Гриджио» и направляюсь к кассе, пытаясь забыть песню, но она уже прочно засела у меня в голове и останется там до конца дня, пока я не смою ее вином.
Я ставлю бутылки на кассу, напоминая себе, что надо придумать новый тайник, такое место, где Пол не станет искать.
— Солнечно на улице, да? — говорит мужчина, заметив у меня на глазах очки. Он пробивает бутылки и начинает складывать их в хлипкий пакет.
Я киваю, а сама жду, когда же он закончит.
— Весна, — улыбается мужчина. — И от этого еще больнее, не так ли? — Он показывает на газетную стойку у двери. — Она была из здешних. — Проследив его взгляд, я вижу множество заголовков:
СТЕРТЫ С ЛИЦА ЗЕМЛИ
НИКТО НЕ ВЫЖИЛ
ВЗОРВАНЫ ВО СНЕ
— Сирия, — говорит он, открывая еще один пакет под оставшиеся бутылки. — Когда же это закончится? Сколько бед для одной страны. Бедные люди, бедная журналистка. Ей было всего-то чуть за тридцать. По официальной версии, она пропала без вести, но как такое пережить? Видели фотографии? Мясорубка. Заставляет задуматься, да? Идешь себе по своим делам, а потом вжик.
Он щелкает пальцами, и я вздрагиваю.
Я отхожу от кассы и направляюсь к газетной стойке. Взяв выпуск The Times, я смотрю на фотографию на первой полосе: на опаленном поле лежит гора мешков для трупов. У меня скручивает живот, и я роняю газету на пол. Меня сейчас вырвет.
— С вас 27.36 фунтов, дорогуша, — говорит продавец, когда я нагибаюсь за газетой. — Газету тоже возьмете?
— Нет, — отвечаю я, кладя газету обратно на полку и возвращаясь к кассе. Схватив пакеты, я сую продавцу ворох двадцатифунтовых купюр — все содержимое моего кошелька.
— Постойте, милая, тут слишком много, — говорит он. — Возьмите сдачу.
Но я уже на улице. Держась за живот, забегаю за пиццерию, и меня рвет. Чтобы не упасть, я опираюсь рукой на стену и стою так несколько минут, пытаясь отдышаться. Затем, вытерев рот, возвращаюсь на тротуар. Мне надо скорее домой. Подальше от продавца, газет и крутящейся в голове песни «Битлз». Приду домой и налью себе маленький бокальчик вина, сразу станет лучше. Смогу мыслить ясно.
Два часа спустя я пьяная. Закрыв глаза, я лежу на диване и слушаю, как в воздухе дрожит голос Пола Маккартни.
Только один бокал, сказала я себе, но первый бокал я как-то не заметила и поэтому налила второй. Он помог мне согреться и немного притупил боль, но этого все равно было мало, и, наливая третий, я вспомнила, что у меня есть пластинка Кейт. Она должны быть где-то здесь, думала я, просматривая потрепанные конверты. Вот она — двенадцатидюймовая пластинка с «Эй, Джуд» «Битлз», на обратной стороне которой черным фломастером написано ее имя: Кейт Марта Рафтер. Вытащив пластинку из конверта и обтерев о рукав, я ставлю ее на древний граммофон и вдруг ощущаю присутствие сестры. В гостиной танцуют две маленькие девочки.
Лежа на диване и прокручивая в голове песню, я пытаюсь представить ее лицо, но вижу только проклятый похоронный мешок.
— Эй, ты, — пою я призракам в комнате. — Тра-тра-та-та.
Мои веки медленно тяжелеют, и все погружается во мрак.
Я просыпаюсь от громкого стука. Сажусь и прислушиваюсь. Звук глухих тяжелых шагов и тихий, приглушенный голос, зовущий меня по имени. Я пытаюсь встать, но не могу пошевелиться. Сердце колотится, и я не могу сделать вдох.
Шаги приближаются.
— Кейт? — шепчу я. — Это ты?
Я пытаюсь подняться с дивана, но ноги такие тяжелые, что я едва могу пошевелиться.
— Черт подери!
Я поднимаю глаза и вижу его. Она стоит в дверях, лицо чернее тучи.
— Салли, зачем ты это сделала? — говорит он, заходя внутрь. — Ты же знаешь, что это не поможет.
— Все нормально, — отвечаю я, шлепаясь обратно на диван. — Не начинай.
— Господи, — говорит он, поднимая с пола бутылку. — Три бутылки вина за раз? Что же ты с собой творишь?
Поставив бутылки на стол, он подходит ко мне и садится на подлокотник дивана.
— Выпивка ее не вернет, — говорит он, взяв пустой стакан у меня из рук.
— Знаю, — отвечаю я.
— На самом деле ты так только делаешь хуже, — продолжает он.
Я зарываюсь головой в подушку, чтобы не слышать его занудный голос, но не помогает.
— Чтобы с этим справиться, тебе нужно мыслить ясно, Салли, — говорит он. — Чтобы полностью осознать, что она умерла.
В этот момент я кое-что вспоминаю. Один из заголовков из утренней газеты.
— Ты ошибаешься, — говорю я, поднимая голову с подушки. — Насчет Кейт. Она не умерла.
— Ох, Салли, что ты несешь? — вздыхает он.
— Я видела газеты в магазине, — говорю я, поднимая палец вверх. — И там написано «пропала без вести» — она пропала, а не умерла. Говорю тебе, объявится через пару дней, целая и невредимая. — Я громко смеюсь.
Он мотает головой, вид у него при этом такой самодовольный, что мне хочется ему врезать.
— Что? Чего головой трясешь?
— Салли, послушай, — говорит он. — Только что звонили из Министерства обороны. Сказали, что Кейт оставила наши контакты как своих ближайших родственников. Салли, все подтвердилось. Твоя сестра не пропала без вести, милая, она мертва. Они отправляют нам ее вещи.
Я встаю с дивана, пытаясь за что-то схватиться, за что угодно, лишь бы не упасть.
— Но в газетах пишут… — начинаю я. — Там написано «пропала без вести». Зачем им так писать, если это неправда?
— Мне жаль. Салли.
Комнату заполняет ее лицо; в голове у меня крутятся слова проклятой песни, и все вокруг вдруг плывет. Эй, ты. Я вытягиваю вперед руку, чтобы за что-то ухватиться, но не успеваю и падаю, ударяясь головой о край кофейного столика.
«Что я здесь делаю?» — думаю я, сидя на стерильно белой койке. Через просвет в тонкой зеленой занавеске я вижу спешащие куда-то ноги, но у моей палаты никто не останавливается. Почему никто не подходит?
В больнице меня умыли, наложили на голову швы и подключили к сердцу монитор. Пол остался ждать в приемном покое, пока меня повезли в реанимацию. Я вздохнула с облегчением. Он без конца спрашивал, как я себя чувствую. Что он хотел услышать? Спасибо, великолепно. Вне себя от радости. Моя сестра умерла, и все чудесно.
Чем больше проносящихся мимо ног я вижу под занавеской, тем более одиноко мне становится. Все, кого я люблю, меня покинули: дочь, сестра. Я скучаю даже по маме, старой ворчливой корове.
Я тоже должна быть мертва, думаю я, прикасаясь рукой к неровным швам, рассекающим лоб, словно рельсы. Мне незачем больше жить.
Незачем.
Занавеска отодвигается, и в палату с обеспокоенной улыбкой входит Пол. Я закашливаюсь. Одним своим присутствием он словно выкачивает из помещения весь кислород. Так вот что происходит, когда умирает любовь? Люди просто опустошают друг друга до изнеможения. Я Пола точно опустошаю. Разглядывая его лицо, пока он задергивает занавеску и идет к койке, я вижу, что он изнурен.
— Я не могу перестать себя винить, — говорит он. — Зачем только я ушел? Надо было остаться с тобой. Прости меня.
— Ты не виноват, — отвечаю я. — Я теперь взрослая девочка.
Голова у меня раскалывается, и мне больно говорить. Я наблюдаю, как он пододвигает к кровати стул и садится. Закатав рукава, он расчесывает свои руки. Я смотрю на серебристые шрамы и вспоминаю ту ночь. Как он пытается вырвать бутылку у меня из рук, и вдруг раздается звук битого стекла. Заметив, куда я смотрю, он перестает чесаться.