Чувствуя, как кости сломанного крыла острыми иглами впиваются мне в кожу, я поднимаю птицу и медленно иду к клумбе. Опустив тельце на траву, я начинаю рыть землю. Она заслуживает покоиться с миром, говорю я себе, врезаясь пальцами во влажную землю. Ханна бы этого хотела. Я копаю все глубже и глубже, разрывая спутанные корни и тревожа червей, и вдруг моя рука натыкается на нечто твердое.
Посмотрев вниз, я вижу полоску золота. Смахнув корни и землю, я тяну за блестящий предмет, пока он не поддается. Сердце у меня сжимается от боли, когда я вспоминаю, как выбирала эти тонкие золотые часы в подарок Ханне на ее шестнадцатый день рождения. Перевернув их, я читаю надпись на застежке:
Нашей милой девочке на 16-летие. Очень тебя любим, мама и Пол. Целуем
Как они здесь оказались? Она их выбросила, чтобы мне отомстить? Но затем, потирая пальцами треснувший циферблат, я слышу ее голос.
Отпусти меня, мама. Ты делаешь мне больно.
Она собиралась от меня сбежать. И это меня разозлило. Я увидела, что она вбивает в поисковой строке на своем компьютере. Она пыталась связаться со своим настоящим отцом, с этим мелким говнюком, от которого я залетела, когда нам обоим было четырнадцать. Я сказала ей, что ему нет до нее дела, что едва его родители узнали о ребенке, они тут же переехали, а мне велели оставить его в покое. Сказала, что за шестнадцать лет он ни разу не попытался выйти на связь. Сказала, что ее отец теперь Пол и что нет смысла копаться в прошлом, но она не слушала.
Отпусти меня, мама.
До этого момента я больше ничего не помнила о той ночи, ночи, когда она ушла. Но сейчас, слушая ее голос, звенящий в ушах, я вспоминаю кое-что еще. Я вижу, как она стоит в дверях. Называет меня алкоголичкой. Подбежав к ней, я хватаю ее за запястья и тащу в дом.
— Отпусти меня, мама.
Я не отпускаю, говорю, что она не уйдет, я не позволю. Кроме нее у меня никого нет. И затем я слышу грохот. Хлопнула дверь? Я упала? В руке у меня ее часы. Часы остались, а самой Ханны нет. Что произошло? Не помню. И не знаю, хочу ли вспоминать.
Я смотрю на ржавый ремешок и сломанный циферблат, и у меня скручивает живот. Пол не должен их видеть. Он и так считает странным, что я не помню, как Ханна ушла, а ему известно, какими напряженными были наши отношения. Увидев часы, он поймет по моему лицу, что между нами что-то произошло, и тогда мне придется ему рассказать. А я совсем не умею лгать. Если он узнает, что мы в ту ночь поругались, он будет винить в ее уходе меня, а я этого не вынесу. Нужно от них избавиться.
Кинув часы обратно в яму, я накрываю их телом мертвой чайки, закрываю крылом ее налитые кровью глаза и засыпаю яму землей, пока на этом месте не остается лишь коричневое пятно — неприметный клочок земли в неприметном саду. Никто не узнает, говорю я себе, ковыляя к дому и направляясь к моей заначке. Никто не узнает.
— Что же ты натворила?
Его голос звучит словно откуда-то издалека, но я чувствую, как его руки хватают меня и поднимают на ноги. Я пытаюсь открыть глаза, но веки слипаются от усталости.
— Что это такое? Кровь? Что за… Что ты с собой сделала? — Положив руку мне на поясницу, он выводит меня из комнаты.
Я слышу звук льющейся из крана воды и чувствую, как кожу обжигает теплом.
— Вот, отмывается, — говорит он; я чувствую прикосновения его кожи к моим рукам. — Обо что ты так поранилась? Серьезно, тебя ни на минуту нельзя оставить одну, да?
Вода выключается, и я приоткрываю глаза, но их тут же ослепляет светом. Я чувствую его руки, сомкнутые на моей талии, и тело накрывает волной тепла.
Я камнем падаю на мягкую кровать. Он у меня за спиной. Его дыхание становится поверхностным, и я чувствую его руки на своей груди. Он прижимается ко мне, как раньше. Так приятно снова ощущать его рядом. Я выгибаю спину, и он входит в меня. «Салли», — стонет он, мы начинаем заниматься любовью, и мне на глаза наворачиваются слезы. Как же я по нему соскучилась.
Когда я просыпаюсь, Пола рядом нет, но на простыне остался отпечаток его тела.
Почему у меня так болят ладони? Подняв руки к лицу, я вижу узор из царапин. Кончики ногтей в черных полумесяцах грязи.
Меня охватывает паника. Что произошло ночью?
Я натягиваю джинсы и свитер и бегу вниз по ступенькам, крича на ходу его имя, но ответа нет.
— Пол!
Я, спотыкаясь, забегаю на кухню. Пусто. В раковине его кружка. Оперевшись на кухонный стол, я пытаюсь привести мысли в порядок, чтобы решить, что делать дальше. Но в голове каша, и я вижу только какие-то обрывки, которые никак не складываются в единую картинку: Пол лежит рядом со мной на кровати, мои пальцы врезаются в землю. Зачем я начала копать?
И вдруг я снова там. Стою в саду, смотрю вниз, и сердце бьется так неистово, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Кости, множество крошечных косточек, образующих на земле замысловатый узор, и блеск золота. Мне не хочется этого видеть, но картинка застыла перед глазами. Я моргаю, пытаясь ее прогнать, но она как пятно, которое, стоит мне закрыть глаза, становится лишь темнее. Громкий хруст и хриплый визг. Ханна. Отпусти меня, мама.
Я схожу с ума?
Мне нужен Пол.
Выбежав из кухни, я хожу из комнаты в комнату и зову его, но никто не отвечает. Мне нужно, чтобы он пришел и вытащил меня отсюда, спас и увез далеко-далеко. Я искуплю свою вину. Мы можем начать все сначала — устроим хороший отпуск где-нибудь в Испании, только для нас двоих. Убежим от всех проблем туда, где тихо и спокойно. Как же это будет приятно. Эта мысль меня успокаивает, хотя всего минуту назад у меня уже началась паника. Вот, если сосредоточиться и думать о хорошем, все не так уж и плохо.
Я возвращаюсь на кухню и, подойдя к раковине набрать воды в чайник, вижу в саду его. Он стоит у клумбы. Я чувствую облегчение, но потом вспоминаю о золотых часах и бегу к двери.
— Пол! — кричу я. — Иди в дом.
Он переводит взгляд с клумбы на меня, а потом обратно на клумбу, и я спрашиваю себя, о чем он думает.
— Пол, пожалуйста.
Опустив голову, он шаркает мне навстречу.
— Что происходит, Салли? — Выражение лица у него какое-то странное. Он на меня зол?
Я пытаюсь заглянуть ему через плечо, но клумба выглядит так, словно после меня ее никто не трогал.
— Там была птица, — говорю я, осматриваясь по сторонам, словно она может появиться в любой момент. — Чайка. У нее было ранено крыло, и мне пришлось положить конец ее страданиям. Я ее похоронила.
— Я так и подумал, — отвечает он. — Я нашел там рядом скалку. Она вся в мелких косточках.
— О, нет, — выдыхаю я, закрывая лицо руками. — Прошу тебя, не продолжай. Поверить не могу, что я это сделала, но она издавала такие ужасные звуки, и крыло было сломано, и я просто не знала, что еще можно сделать.
— Успокойся, милая, — говорит он. — Не накручивай себя. Пойдем в дом и присядем.
Он идет впереди, а я плетусь следом, словно в тумане, пытаясь не думать о Ханне и ее спасательных операциях. Сколько же там мелких косточек…
— Ты иди в гостиную, а я сделаю нам что-нибудь выпить, — говорит он, доставая из шкафа две кружки. — Чай или кофе?
Я бы все отдала за бокал вина, но не хочу выдавать мой тайник.
— Чай, — отвечаю я. — Только покрепче.
Я иду в гостиную и включаю свет. На кофейном столике лежит кипа бумаг — работа Пола, — и мне становится совестно, что из-за меня он пропустил еще один день.
— Готово, — говорит он, входя в гостиную с кружкой в руках.
— Спасибо, Пол, — отвечаю я, когда он ставит кружку передо мной.
Он садится и начинает потягивать чай, а я жду, пока мой остынет. Мы молчим, и тишина меня тревожит. Птица возвращается. Она летает под потолком, и при взгляде на нее у меня кружится голова. Она наворачивает круг за кругом, сверля меня холодными, мертвыми глазами, и под конец это становится невыносимо. Я встаю и, схватив в полки пульт, включаю телевизор.
— Салли, может, не надо?
Не обращая внимания на возражения Пола, я сажусь обратно в кресло и устремляю взгляд в экран. В такие минуты, когда нервы, словно крошечные ножи, проступают на поверхности кожи, телевизор действует на меня успокаивающе. С самого детства. Когда я была маленькой, я часто пыталась заглушить крики родителей, уставившись в телевизор. В моих любимых передачах показывали зеленые и солнечные города, где все жили тихо и мирно, где никто ни на кого не кричал и не ругался. Закрыв уши руками, я представляла, что тоже там живу. С трех тридцати до пяти часов дня, когда по телевизору крутили передачи для детей, я, напуганная маленькая девочка, чувствовала себя в безопасности.
Начинаются местные новости, и я прибавляю громкость.
— Салли?
— Вот это да, он ведет эту передачу с моего детства, — говорю я, показывая на репортера с кожей, как у ящерицы. — Ничего себе, сколько лет прошло. Думала, он уже на пенсии.
— Можешь хотя бы сделать потише? — говорит Пол и тянется за пультом в моей руке. — Невозможно думать.
— Нет, — отвечаю я, прижимая пульт к груди, когда картинка на экране меняется. — Я хочу послушать. Он говорит о Кейт.
Ведущий рассказывает, что она выросла здесь и ходила в местную школу.
— Ох, Кейт бы оценила, — говорю я. — Она терпеть не могла новости Херн Бэй.
— Насколько нам известно, Кейт Рафтер считается пропавшей без вести, предположительно погибшей, — продолжает он.
Я подаюсь вперед в кресле.
— Видишь, — говорю я Полу, показывая на экран. — Он сказал: «пропавшей без вести». Я же тебе говорила. Еще есть надежда.
— Салли, он сказал «считается пропавшей без вести, предположительно погибшей». Они…
— Ш-ш-ш, — шикаю я, когда на экране появляются кадры с места происшествия: поле, заваленное палатками и мешками с трупами.
— О боже, — выдыхаю я. — Взгляни на это.
— Салли, выключи телевизор, — говорит Пол. — От него никакого толку.
Похожий на ящерицу ведущий возвращается. С мрачным, серьезным лицом он говорит, что друзья и коллеги Кейт понесут свечи к какой-то церкви в Лондоне. Сэйнт Брайд на Флит-стрит. Наконец, улыбнувшись, ведущий уступает место Кристин с ее прогнозом погоды.