— Даже не знаю, — говорит он, барабаня пальцами по столу. — Будет организован процесс репатриации, а это может занять несколько недель. Если, конечно, ее тело вообще найдут.
— А его не нашли? — Я выпрямляюсь. — Получается, еще есть надежда, что она жива?
— Салли, — говорит он, кладя руку мне на плечо. Он всегда так делает, стоит мне хотя бы немного повысить голос. — Она мертва.
— А ты откуда знаешь? — кричу я, смахивая его руку. — Возможно, она лежит там где-то раненая и ей нужна помощь, а мы сидим тут и едим чертову лазанью.
— Никто не выжил, — говорит он. — Огонь вели как раз по тому месту, где они находились. Когда по телевизору говорят «пропала без вести»… В общем, я не стал объяснять тебе все в подробностях, потому что ты точно будешь не рада это услышать.
— Не стал объяснять?! — кричу я. — Я не ребенок, Пол. Конечно же, я хочу знать, что произошло с моей сестрой. Прекрати ходить вокруг да около и просто скажи правду.
Он опускает вилку и вздыхает.
— Уверена, что хочешь знать?
— Да, — отвечаю я и чувствую, что меня мутит.
— Что ж, — говорит он. — В Министерстве обороны сказали, что взрыв был настолько мощный, что многие тела просто… стерло с лица земли.
— Что ты этим хочешь сказать?
— Я хочу сказать, что, возможно, и не осталось никакого тела.
Его слова пулями пронзают кожу. Моя сестра, моя прекрасная, храбрая сестра. Я пытаюсь представить, какими были последние минуты ее жизни, и надеюсь, что все произошло быстро и она не страдала.
— Выходит, мы не сможем ее похоронить? — спрашиваю я, наблюдая, как Пол наваливает мне в тарелку гору мясной массы. — Получается, мы просто оставим ее там… разорванную на части?
Он опускает ложку и снова поглаживает меня по плечу.
— У тебя останутся воспоминания, — говорит он. — Она будет жить вечно вот здесь. — Он касается своего лба и одаривает меня такой идиотской покровительственной улыбкой, что хочется сорвать ее с его лица.
— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, идиот! — ору я, выскакивая из-за стола и направляясь бегом к лестнице. — Понятия не имеешь.
Я лежу в темноте и думаю о разорванном на куски теле Кейт, когда он входит в спальню и включает свет.
— Знаешь что, Салли, меня все это достало, — говорит он, тяжело садясь на кровать.
— Ох, можешь, пожалуйста, просто оставить меня одну?
— Нет, не могу! — кричит он, хватая меня за запястье. Он сжимает так крепко, что мне становится больно. — Я тебе не букашка, которую можно прогнать щелчком пальцев.
— Пол, отпусти, мне больно, — выдергиваю я руку.
Я смотрю на него. Еще никогда я не видела его таким злым. Его лицо перекошено, ноздри раздулись.
— Слушай, я знаю, что ты расстроена, — говорит он. — Но мне надоело постоянно держать тебя за руку. Мне нужна жена, а не чертова пациентка.
— У меня только что умерла сестра, — говорю я, закрывая лицо руками.
— Да! — кричит он. — Сестра. Которую ты вычеркнула из своей жизни из-за того, что она сказала что-то, что тебе не понравилось. Ты так со всеми поступаешь, Салли. Стоит сказать тебе что-то неприятное, ты сразу злишься.
— Неправда, — говорю я.
Почему он всегда на стороне Кейт? Много лет назад я рассказала ему о том, что сделала Кейт, а он все равно пытался придумать ей оправдание, сказал, что скорее всего, это несчастный случай. Мне было совестно ему говорить, но пришлось: надоело, что он считает ее святой. Но это ничего не изменило.
— Правда, — не сдается он. — За то время, что Кейт провела здесь, мы очень с ней сблизились. Она была раздавлена горем из-за смерти маленького мальчика в Сирии. Но ты же об этом не знаешь, да? Как ты сказала, когда мы только познакомились, тебе до смерти надоело слушать про то, какая у Кейт прекрасная работа. Ты просто ей завидовала, и это пожирало тебя изнутри.
Я зарываюсь в подушку, но он поднимает мою голову.
— Хватит меня игнорировать! — шипит он. — Сколько лет ты вытираешь об меня ноги? Нет уж, сейчас придется меня выслушать. Хотя бы раз в жизни посмотреть правде в лицо вместо того, чтобы убегать.
Сев в кровати, я смотрю на него.
— Кейт рассказала мне кое-что, — продолжает он. — Как ваш старик ее избивал. Ни один ребенок не должен подвергаться такому отношению.
От упоминания моего отца внутри все леденеет, и вдруг я слышу рядом его голос.
Она опасна, Салли…
Я закрываю уши ладонями, но Пол отрывает мои руки от головы.
— Нет уж! — кричит он, — На этот раз ты не пойдешь простым путем, как ты обычно это делаешь. Кейт очень за тебя волновалась, она пыталась тебе помочь, несмотря на то, что у нее самой были проблемы.
Я мотаю головой. Глаза застилает пелена слез, и я вытираю их тыльной стороной ладони.
— Она была в ужасном состоянии, — говорит Пол. — Произошедшее в Сирии сильно на нее повлияло. Ей снились кошмары, мерещились голоса и видения.
— В смысле — видения?
— Она сказала, что видела в соседнем саду ребенка, — говорит он. — В соседнем доме нет детей. Потом я нашел у нее в сумке очень сильное снотворное, много пачек. Она пила их горстями. И вино. Литрами.
— Почему ты мне об этом не сказал?
— Потому что не хотел тебя беспокоить.
— Не хотел беспокоить? — кричу я. — Она моя сестра, черт побери.
— Ладно, скажу как есть, — говорит он. — Ты сидела, пьяная в стельку, в собственном дерьме, поэтому даже скажи я тебе, какой бы от тебя был толк? Кейт сходила с ума, и мне пришлось справляться с этим в одиночку, пока ты сидела дома и напивалась до беспамятства.
— Она не сходила с ума, не смеши меня.
— В полиции с тобой бы не согласились.
— В полиции? — У меня кружится голова, когда я пытаюсь осознать все, что он говорит.
— Ее арестовали, — дрожащим голосом говорит он. — Она повздорила с соседями. В чем-то их обвиняла. Затем посреди ночи проникла к ним в сарай, и они вызвали полицию. Я никогда раньше не видел ее в таком состоянии — она была словно в бреду. Ее допрашивал полицейский психиатр. Сказали, что у нее ПТСР. Знаешь, как у военных.
— В чем она их обвиняла?
— Не знаю, что-то насчет ребенка. Уверен, это связано с тем, что произошло с мальчиком в Алеппо…
— Постой, — говорю я. — Ты сказал, что никогда раньше не видел ее в таком состоянии. Получается, ты был с ней, когда она ворвалась в сарай?
Он краснеет и отворачивается к окну.
— Я заглянул проверить, все ли у нее хорошо.
— Посреди ночи?
— Засиделся допоздна на работе, — коротко говорит он. — Слушай, я сейчас не об этом. Я о том, что твою сестру арестовали и задержали в соответствии с чертовым Законом о психическом здоровье, и мне пришлось разгребать все это в одиночку.
Бессмыслица какая-то, и к тому же Пол тараторит так быстро, что я едва поспеваю.
— Кейт страдала психическим расстройством? — восклицаю я. — Это невозможно.
Но затем я снова слышу слова отца: Она опасна, Салли.
— Видела бы ты ее, — говорит Пол. — Она вела себя как чокнутая. Соседи были в ужасе. Она попыталась на них напасть.
— Но когда она приходила меня навестить, все было нормально, — говорю я. — Я бы заметила, если бы она вела себя странно.
— Да ладно? — Он издает звук, похожий то ли на смешок, то ли на вздох. — Заметила бы? Серьезно, Салли, ты словно живешь в своем мирке. Видишь только то, что хочешь видеть.
— Я знаю мою сестру, — отвечаю я, но сама понимаю, что это неправда. Я понятия не имею, какая Кейт на самом деле. Какой она была.
Мне вспоминается еще один обрывок того последнего телефонного разговора. Кейт говорит умоляющим голосом: У меня к тебе просьба.
— Слава богу, соседи не стали выдвигать обвинения, — говорит Пол. — Но при условии, что Кейт покинет Херн Бэй. Они четко дали понять, что, если она еще раз приблизится к их дому, они получат охранный ордер.
Я вспоминаю, как сильно Кейт злилась на отца, как бросалась на него с кулаками.
— Я забрал ее из участка и довез до вокзала, — продолжает Пол, барабаня пальцами по подоконнику. Ненавижу, когда он так делает. Это действует на нервы. — И больше я ее не видел. Так что ты ошибаешься, полагая, что я понятия не имею, о чем говорю. Я видел, как Кейт сходит с ума. Прямо как Ханна.
— Не сравнивай Ханну с Кейт! — ору я. — Ханна не сошла с ума. Да, она была сложным подростком. Но, как ты сказал, она просто искала свой путь.
— О, господи, Салли, ты невыносима! — кричит он, ударяя кулаком по подоконнику. — Я сказал так, чтобы тебя не расстраивать. Будь я с тобой честен и говори прямо, возможно, Ханна была бы сейчас здесь.
— Почему ты на меня кричишь?
— Я кричу, потому что меня это все достало, — отвечает он. — С самой первой нашей встречи я тебя холил и лелеял, в ущерб твоей собственной дочери. Вел себя как дурак, потому что ты права, ты не ребенок — ты взрослая женщина и должна знать правду.
Его руки трясутся, и меня это пугает.
— Какую правду? — говорю я. — О чем ты?
— Когда мы только познакомились, Ханна так тебя боялась, что почти каждую ночь мочилась в постель, — ледяным голосом говорит он. — Но вместо того, чтобы тебе об этом сказать, я тебя оберегал и скрывал.
— Пол, не неси чушь, — говорю я. — Ханна никогда не мочилась в постель, даже в детстве. Она приучилась к горшку в полтора года, и с тех пор у нее не было с этим никаких проблем. Если бы она начала мочиться в постель в возрасте тринадцати лет, я бы об этом знала.
— А вот и нет, — говорит он. — Бедняжка умоляла меня тебе не рассказывать. Она боялась твоей реакции. К тому времени, когда ты просыпалась в похмелье, я уже успевал сменить простыни.
— Да ладно, брось, Пол, — говорю я. — Да, у нас с Ханной были разногласия, но начались они гораздо позже. Она меня не боялась. Это просто смешно.
— Разве? — говорит он. — Она мне как-то сказала, что ты оставила ее, пятилетнюю, у кабака, пока сама напивалась там до беспамятства. Разве матери так поступают?
Щеки у меня вспыхивают.