— Это был всего один-единственный раз, — говорю я. — В годовщину папиной смерти, мне было паршиво. Знаю, я поступила плохо, но такого больше не повторялось.
— Салли, ты видишь только то, что хочешь видеть, — повторяет он. — Вспомни свою маму. Как назывался дом престарелых, который я для нее нашел и в котором она умерла?
В голове туман. Зачем он донимает меня вопросами?
— Э-э-э, что-то про сад, — неуверенно говорю я. «Сад у холма»?
— Очень близко, — усмехается он. — «Ивовая усадьба». Я это знаю, потому что это я нашел место, все оплатил и навещал ее дважды в неделю. Когда ты ее навещала, Салли? Ах, точно, никогда.
— У нас с мамой были сложные отношения, — говорю я.
— У тебя со всеми были сложные отношения! — кричит он. — И это бесит больше всего. Ты вечно винишь кого-то другого, а на самом деле ты сама во всем виновата. Ты не ладила с матерью, не ладила с Кейт, не ладила с Ханной, и меня ты видеть не можешь. Такое чувство, что ладила ты только со своим отцом-алкоголиком. Яблоко от яблони недалеко падает.
— Неправда! — Я подскакиваю с кровати и налетаю на него, впиваясь ногтями ему в лицо. — Не смей так говорить! Не смей!
Он хватает меня за руки и крепко сжимает, и когда гнев стихает, я вижу стекающие по его лицу капли крови.
— Хватит, — дрожащим голосом говорит он. — С меня хватит.
— Я не хотела, — всхлипываю я, когда он отпускает мои руки и бросается к двери. — Прости меня, Пол. Пожалуйста, не оставляй меня, мы все уладим, пожалуйста.
— Слишком поздно, Салли, — говорит он, вытирая с лица кровь. — Все кончено.
Я больше не могу. Пол ушел. Без него у меня ничего не осталось, лишь большой пустой дом. Пора с этим покончить. Вино притупит чувства, а горсть таблеток поможет завершить дело. Раз, и все.
Я ложусь на кровать и растворяюсь в винной дымке. Когда я подошла к «Спару», магазин только-только открылся, и, пробивая три бутылки вина, женщина покачала головой.
— Не рановато?
Обычно я начинаю ей заливать, что якобы жду на ужин гостей, но в этот раз мне было не до отговорок.
— Да, рановато, — прошипела я, протягивая деньги, — но я делаю вам выручку, так что вам-то какое дело?
Выходя из магазина, я чувствовала на себе ее взгляд. Я, наверное, выглядела ужасно в пальто и домашних тапочках, но мне было плевать. Никогда ее больше не увижу.
Когда я вернулась домой, какая-то часть меня надеялась застать его на кухне, надеялась, что он посмотрит на меня и неодобрительно покачает головой: «Салли, вино в такую рань? Ну ты даешь…» Но в доме было пусто, поэтому, взяв из кухонного шкафчика бокал, я направилась наверх.
Закрыв глаза, я слышу в голове его голос. В нем столько злости, столько горечи. Словно он меня ненавидит.
Я действительно отталкиваю людей. Пол был прав. Но когда ты все свое детство отчаянно пытаешься заслужить мамино одобрение, в итоге вырастаешь с чувством, что ничего не стоишь. Какой смысл открываться людям, если в конце концов они только тебя ранят?
Когда родилась Ханна, моя любовь к ней была настолько безгранична, что каждый раз, когда я смотрела на нее, мне казалось, что я умру, что сердце разорвется. Она была такой крошечной, такой беззащитной, я знала, что это сильнее меня. Поэтому я передала ее маме, чтобы она дала моей дочери то, чего я дать бы не смогла: например, кормила с ней уток или часами качала ее на качелях. Поэтому Ханна и любила маму так сильно — мама была надежной, какой и должна быть мать, в то время как я была непредсказуемой, неустойчивой. Меня передергивает при воспоминании о ее личике, когда я оставила ее на улице, а сама пошла в бар. Ни один ребенок не заслуживает такой матери.
А теперь спиртное — это все, что у меня осталось.
Я опустошаю бокал и наливаю еще и еще, пока комната не погружается в розоватый туман. Я закрываю глаза, темнота так манит, что хочется в нее упасть. Лежа на кровати, я вижу маленького мальчика, которого уносит в море. Волны накрывают его с головой, и потом тишина. Все кончено. Я думаю о том, как приятно было бы просто сдаться, перестать дышать и погрузиться в глубокий, долгий сон.
Пора.
Дотянувшись до прикроватной тумбочки, я вытаскиваю пачку снотворного. Из-за алкоголя я плохо сплю, и когда я просыпаюсь посреди ночи, только таблетки помогают мне заснуть. Если я сейчас увеличу дозу, мне станет тепло и уютно. Я смогу найти Кейт и Дэвида и унять эту боль.
Я нажимаю на блистер и кладу таблетку в рот, запивая ее глотком воды. Осталось восемнадцать штук, но, думаю, хватит и половины. Я выщелкиваю из блистера вторую таблетку, однако, запивая ее, слышу стук в дверь. Это Пол. Вернулся. Передумал.
Бросив таблетки обратно в тумбочку, я задвигаю ящик.
— Пол! — кричу я, сбегая вниз по лестнице. — Уже иду!
Однако, подбежав к двери, я вижу через стекло женский силуэт, и сердце у меня обрывается. Должно быть, это Сандра из соседнего дома — вечно она сует свой нос куда не надо. Только она к нам стучится, да и то затем, чтобы поныть.
— Что на этот раз? — вздыхаю я, открывая дверь.
Но это не Сандра. Передо мной стоит молодая женщина. Ближневосточной внешности, она одета в красивое синее платье и шарф подходящего цвета.
— Салли? — спрашивает она.
Услышав ее акцент, я решаю, что она пришла по поводу Кейт. Наверное, она из консульства.
— Вы по поводу моей сестры?
Она кивает.
— Тогда проходите в дом, — говорю я.
У меня слегка кружится голова от алкоголя и снотворного. Желудок сжимается. Я к этому совсем не готова. Она будет говорить о смерти Кейт, и я знаю, что ничего хорошего не услышу. Я веду ее на кухню и предлагаю чаю. Я бы не прочь выпить чего-нибудь покрепче, но ее внешний вид говорит мне, что она, скорее всего, этого не одобрит.
— Долгий вы проделали путь, — говорю я, наливая воды в чайник.
— Да вроде не очень, — отвечает она, неуверенно оглядываясь по сторонам.
— Может быть, присядете? — спрашиваю я. — Чувствуйте себя как дома.
Я наблюдаю, как она садится за стол. Она очень нервничает. Глядя на ее дергающееся лицо, я думаю, что, возможно, причиной тому какая-то контузия.
— Вот, пожалуйста, — говорю я, ставя перед ней кружку чая. — Если нужно, сахар на столе.
— Спасибо, — говорит она. Делает глоток, но руки у нее трясутся, и она расплескивает чай на платье.
— Простите. — Она ставит чашку на стол. — Я такая неуклюжая.
— Глупости, — отвечаю я, протягивая ей кухонное полотенце. — Это я виновата. Слишком много налила. Надеюсь, это не испортило ваше прекрасное платье.
Трясущимися руками она промокает полотенцем мокрое пятно, после чего кладет полотенце на стол и берет полупустую чашку.
— Значит, вы знали мою сестру? — начинаю я, садясь напротив.
— Да, немножко, — отвечает она. — Мы виделись всего пару раз, но она была очень добра ко мне. Она хотела помочь.
Я вскидываю брови.
— Это на нее похоже, — говорю я, делая глоток чая. — Она всем хотела помочь. Такой у нее был характер.
— Я так расстроилась, когда узнала о ее смерти, — говорит она.
— Да, — отвечаю я. — Это стало для всех огромным потрясением. Вы ведь тоже там были, да?
— Где?
— В Сирии, — говорю я. — Вы были там с ней?
— Нет-нет. — Она качает головой. — Я не из Сирии. Я живу рядом с домом вашей матери. Меня зовут Фида.
С бешено колотящимся сердцем я ставлю чашку на стол.
— В доме Пола?
— Да.
— Это из-за вас мою сестру арестовали?
— Да, но произошла большая ошибка.
— Большая ошибка? — резко говорю я. — Насколько я понимаю, ей пришлось покинуть Херн Бэй из-за того, что вы вызвали полицию. Не сделай вы этого, она бы не поехала в Алеппо. Она была бы жива.
— Произошло недоразумение. — Она смотрит на меня умоляюще. — Если позволите, я могу все объяснить.
— Мне не нужны ваши объяснения! — кричу я. — Уже слишком поздно. Моей сестры больше нет.
— Но мне нужно кое-что вам сказать, — пытается продолжить она. — Мне нужно… Мне нужна ваша помощь. У меня…
— Пожалуйста, уходите, — говорю я, вставая со стула.
— Прошу вас, просто позвольте мне сказать! — кричит она.
— Послушайте, дорогуша, мне не интересно. — Я складываю руки на груди. — А теперь убирайтесь.
Она встает, и я веду ее к двери.
— Простите, — поворачивается она ко мне. — Я просто хотела…
— Вы слышали, что я сказала?! — кричу я, распахивая перед ней дверь. — Я сказала — убирайтесь.
Я возвращаюсь в дом. Мне радостно, что под конец жизни я все-таки вступилась за сестру. Теперь можно продолжать. На всякий случай хватаю еще одну бутылку вина. Однако, поднимаясь по ступенькам, я слышу какой-то грохот. Повернувшись, вижу на коврике у двери стопку почты.
Наверху лежит пухлый упаковочный конверт. Наклонившись, я его поднимаю. Наверное, это Полу — мне никто никогда ничего не присылает. Но затем я замечаю на конверте написанное печатными буквами мое имя, а с обратной стороны логотип газеты, в которой работала Кейт. Я в недоумении разрываю пакет. Заглянув внутрь, я вижу плоский черный предмет. Трясущимися руками я достаю его из конверта.
Диктофон. Его щербатый корпус местами треснул и расплавился, но все равно понятно, что это. Это ведь не…
Внутри что-то еще. Засунув руку в конверт, я вытаскиваю лист бумаги. Взяв бумагу и диктофон, иду на кухню и сажусь за стол читать.
Салли,
Приношу свои глубочайшие соболезнования в связи со смертью вашей сестры Кейт. Она была очень умным и храбрым человеком и лучшим журналистом из всех, с кем мне доводилось работать. Этот диктофон нашел один из спасателей близко к тому месту, где ее видели в последний раз. Его отправили в редакцию, однако, судя по содержимому записей, этот предмет скорее личного, нежели профессионального плана.
Я тесно сотрудничаю с Министерством обороны и сирийским консульством и свяжусь с вами, как только появятся новости.