Обессилев от попыток говорить, она снова ложится, после чего приподнимает голову и умоляюще на меня смотрит.
— Пожалуйста…
— Ваш маленький мальчик в сарае?
Она кивает.
— Помогите ему, — выговаривает она.
Затем ее голова падает. Я кладу руку ей на грудь. Она без сознания, но дышит.
Я встаю, сердце вырывается из груди. Это уже слишком. Нужно вызвать полицию. Но если, пока меня не будет, с ребенком что-то случится, я себе этого никогда не прощу. Хотя бы этому ребенку я могу помочь.
Сняв пальто, я аккуратно накрываю им Фиду и прохожу дальше в дом.
Будь храброй, говорю я себе, распахивая заднюю дверь и выходя в темный сад. Будь как Кейт.
На подкашивающихся ногах я иду по траве к сараю. Что, черт возьми, я здесь делаю? Из-за вина и таблеток я плохо понимаю, что происходит, но знаю — отступать нельзя. Если я смогу помочь этому маленькому мальчику, значит мои тридцать пять лет на этой земле пройдут не зря. Может, даже Пол будет мной гордиться. Увидит, что я могу быть хорошим человеком.
Я подхожу к сараю. Дверь открыта нараспашку. Досчитав до трех, я захожу внутрь.
— Есть тут кто? — зову я, сердце колотится так бешено, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди.
— Есть тут кто? — повторяю я. — Не бойся. Не надо прятаться. Я пришла тебе помочь.
Когда глаза привыкают к темноте, я вижу, что это всего лишь обычный сарай, заваленный цветочными горшками и старыми коробками. А что я ожидала увидеть — подземелье? Видимо, от удара по голове Фида начала бредить. Здесь негде спрятать ребенка. Он явно где-то в доме.
Уже собираясь уходить, я слышу в углу какой-то шорох. Я замираю.
Душа у меня уходит в пятки. Но затем я замечаю в дальнем углу движение. Я подхожу ближе и вижу крошечного мальчика, сжавшегося за стремянкой.
— О, господи, — тихо говорю я, сердце бешено колотится у меня в груди.
Я иду к нему, и он еще сильнее вжимается в стену.
— Не бойся, — шепчу я, ощущая его страх. — Я тебя не обижу.
Мальчик что-то бормочет.
— Что ты сказал, милый?
Я опускаюсь на колени и осторожно к нему пододвигаюсь. Помню, когда Ханна была маленькой, она очень стеснялась и просто терпеть не могла, когда взрослые над ней нависали — это ее пугало. Мама всегда говорила: «Если хочешь, чтобы дети тебе доверяли, стань рядом с ними маленькой».
— Как тебя зовут? — спрашиваю я его. Сев на пол рядом с ним, я кладу руки на колени.
Он быстро поднимает на меня глаза, после чего снова закрывает личико ладошками. До чего же крошечные у него ручонки.
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я. — Играешь в прятки?
Он смотрит на меня непонимающе, и я пытаюсь снова:
— Пошли найдем маму?
Он кивает и что-то шепчет. Наклонившись ближе, я ласково беру его за руку и тяну из его укрытия.
— Что ты сказал, мой хороший?
— Найдем маму, — говорит он, впервые смотря мне в глаза.
— Пойдем, — говорю я, поднимаясь на ноги. — Пойдем искать маму.
Я протягиваю руку, но он не двигается.
— Пойдем, — говорю я.
— Нет! — кричит он, мотая головой. — Туда нельзя. Там плохой дядя.
Малыш очень напуган, но я не знаю, что делать. Я догадываюсь, что «плохой дядя» — это его отец, и если он сюда явится, нам крышка. Нужно перетащить ребенка и Фиду в мамин дом и там уже решить, что делать дальше.
— Там нет никакого плохого дяди, — говорю я, садясь перед ним на колени. — Он ушел. Но я знаю одно милое местечко, куда можно пойти. Это дом моей мамы, и готова поспорить, там полно вкусного печенья. Я тебя угощу, а потом и мама твоя придет.
— Мама не там! — кричит он. — Мама внизу.
Он показывает на пол.
— Не глупи, — говорю я. — Твоя мама не внизу.
— Она там! — кричит он. — Она внизу.
Опустившись на пол, он отодвигает кусок старого ковра.
— Там, — говорит он.
Я подхожу ближе. В полу прямоугольное отверстие. Я наклоняюсь, чтобы присмотреться. Отверстие похоже на подвальный люк с прикрепленным к полу огромным металлическим засовом.
— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, смотря на мальчика.
Он что-то говорит, но ничего не разобрать; наклонившись к нему ближе, я случайно задеваю старое металлическое ведро, которое с громким лязгом катится по каменному полу. Мальчик шарахается от звука и уже собирается убежать.
— Ш-ш-ш, все хорошо, — я беру его за руку, — успокойся. Это всего лишь дурацкое старое ведро.
Он в ужасе. Ласково поглаживая его по голове, я чувствую, что он дрожит всем телом. Его волосы пахнут чем-то затхлым, словно их не мыли несколько недель.
— Все хорошо, — шепчу я, хотя сама ужасно боюсь.
— Мама, — снова говорит он, вырываясь у меня из рук. — Мама там, внизу.
Он показывает пальцем на люк. Если это игра, возможно, мне стоит ему подыграть, немножко его рассмешить и убираться отсюда.
— Она там? — ласково говорю я, подходя к нему. — За этой дверью?
Он кивает.
— Открывай, — говорит он. — Открой.
Сев на корточки, я дергаю засов. Он очень тугой, и мне приходится тянуть со всей силы. Наконец он поддается, и я тяну ручку на себя. Из углубления в полу струится тусклый свет, и мальчик проскальзывает мимо меня и ныряет в люк.
— Постой! — кричу я, склонившись над дырой. Вниз ведут ступеньки. Мальчик исчез в темноте.
Нужно его оттуда вытащить. Я начинаю спускаться вниз. По деревянным ступенькам, какие обычно ведут на чердак, я спускаюсь в широкое, душное помещение, тускло освещенное одной-единственной лампочкой в центре потолка.
В помещении пахнет потом и сыростью, и я зажимаю рот рукой. Что это, черт побери, за место? Я вижу голые кирпичные стены; из щелей торчат лохмотья желтого утеплителя. Сделав шаг вперед, я замечаю у стены грязный матрас с наброшенным сверху тонким стеганым одеялом. На нем изображены выцветшие мультяшные персонажи.
Шагая вперед, я закрываю рот рукой. Запах настолько сильный, что я боюсь — стоит мне убрать руку, меня вырвет. Я задеваю ногой какой-то предмет, и он катится по полу. С бешено колотящимся сердцем я опускаю глаза посмотреть, что это. Серебряная ручка. Что-то в ней кажется мне странно знакомым.
Я оборачиваюсь в поисках мальчика. Он в другой части помещения. У дальней стены стоит еще одна кровать.
— Мамочка, проснись! — кричит он, забираясь на кровать, и в этот момент я замечаю посреди кровати бугорок. Кровь стынет в меня в жилах. На кровати кто-то есть. Его мама.
— Тетя пришла! — кричит он. — Тетя пришла. Она хорошая.
Он сдергивает одеяло, и я вижу пучок грязных светлых волос. Кто эта бедная женщина? Мальчик забирается ей на колени, и она покрывает его личико поцелуями.
— Э-э-э, здравствуйте, — говорю я. — Меня зовут Салли, я…
Женщина поднимает голову. Я смотрю ей в глаза, и мой мир переворачивается с ног на голову.
— Мама? — шепчет она.
— Ханна! — выдыхаю я. — Что… что ты здесь делаешь?
— Дэвид устал, — говорит мальчик. — Мамочка, обними Дэвида.
Она обнимает мальчика и баюкает его на руках, как я ее баюкала, когда она была маленькой.
— Это твой сын? — спрашиваю я. Не знаю, что еще сказать.
Она смотрит на меня и кивает, и мне кажется, что мое сердце вырвали из груди.
Слишком много всего сразу.
Затем наверху раздаются шаги.
— Салли?
При звуке его голоса я поворачиваюсь и непроизвольно отнимаю руку ото рта.
— Ох, слава богу, ты здесь! — кричу я.
Однако вместо того, чтобы подойти ко мне, он идет к Ханне.
— Мы ее нашли, Пол, — всхлипываю я. — Нашу девочку.
Я двигаюсь им навстречу, но что-то меня останавливает. Пол держит Ханну перед собой, обхватывая ее одной рукой. Он разъярен.
— Пол? — спрашиваю я.
Потом я замечаю. У него в руке что-то есть. Что-то сверкающее.
— Что ты делаешь, Пол? Прикалываешься?
Слова легко слетают у меня с языка, и я едва-едва не смеюсь. Это ведь шутка, да?
— Более насущный вопрос, Салли, — говорит он, — Это что ты здесь делаешь? Что ты тут забыла? Закончилось бухло?
Это не шутка. Это происходит на самом деле.
Пол держит Ханну между нами, она так близко, что я чувствую ее дыхание на своей коже, как раньше, когда она засыпала у меня на плече. Ее прекрасные светлые волосы коротко подстрижены и торчат непослушными, жирными прядями. Она всегда так следила за своими волосами, так ими гордилась.
— Твои волосы, — всхлипываю я. — Что случилось с твоими прекрасными волосами?
Моя красивая голубоглазая девочка, пропавшая больше пяти лет назад, превратилась в истощенную женщину с впалыми глазами. Она смотрит на меня, затем моргает и отворачивается, и я чувствую, как внутри оживает нечто, исчезнувшее в тот день, когда она пропала. Это моя дочь, и я готова на все, лишь бы ее отсюда вытащить. Нет ничего сильнее материнской любви.
— Ханна, — шепчу я, протягивая к ней руку. — Все хорошо. Я рядом.
Пол тянет ее назад. Мой мозг до сих отказывается понимать, что за предмет он держит в руке.
Он смеется.
— Давно не слышал ничего настолько смешного. Ты рядом. Как трогательно.
— Она моя дочь, Пол, — говорю я, не отрывая от него глаз.
— Ха, — фыркает он. — Не смеши меня. Твоя дочь? Ты никогда не была ей нормальной матерью, ты — позорище. Вот поэтому мне и пришлось вмешаться, защитить девочку, направить, так сказать, в нужном направлении.
Он отодвигает от стены деревянный стул и садится, все еще прижимая Ханну к груди. Почему она молчит? Почему просто его не оттолкнет?
— Пол, что происходит? — спрашиваю я, двигаясь к ним. — Просто отпусти ее.
Он смотрит на меня, а я смотрю на него.
— Отпущу, когда сам решу, — говорит он. — Но сначала я хочу кое-что тебе сказать, и не делай глупостей, Салли, иначе я перережу ей горло.
Он отрывает руку от ее грудной клетки, и только тогда я вижу, что в руке у него нож. Он поднимает его к лицу Ханны.
— Пол, какого черта? — кричу я. — Пожалуйста. Зачем ты это делаешь?