сихопат!
Он сидит, до жути спокойный, и смотрит на меня. Затем он начинает смеяться.
— Вот она, Ханна! — вскрикивает он. — Вот настоящая Салли. Жестокая, неуравновешенная алкашка. Вот от кого я тебя спас.
Затем он спокойно встает и толкает Ханну обратно на стул. Держа нож перед собой, он шагает ко мне.
— А знаешь что, Ханна? — говорит он, смотря мне в глаза, когда я делаю шаг назад. — Я передумал. Возможно, твоей маме нужна не психологическая пытка, а кое-то пожестче. Ты ведь этого хотела, не так ли, Салли? Всегда чувствовала себя обделенной, когда папаша колотил твою сестру, да ведь?
Он хватает меня за волосы и бьет кулаком в глаз. Я кричу и, пошатываясь, делаю шаг назад. Боль невыносима.
— Вот почему Кейт провоцировала вашего старика, как думаешь? — говорит он, нависая надо мной, когда я корчусь на полу, закрывая глаза руками. — Потому что ей нравилось, когда он ее избивает. Ей это нравилось, ведь так она могла получить немного внимания. А ты ей завидовала: тебе тоже хотелось внимания. Но ты все же унаследовала немного отцовской жестокости. Помнишь случай с бутылкой? Кейт очень понравилась эта история, она сразу переманила ее на мою сторону.
Я убираю руки от лица. Глядя на ярко-красные пятна на своих ладонях и ощущая во рту металлический привкус крови, я вдруг вижу нависшее надо мной лицо Пола той ночью. Вижу, как он стоит с бутылкой в руках, а я сжимаюсь на полу, как сейчас. И вдруг я вспоминаю. Как Пол разбирает бутылку. Как касается осколками своих рук, не переставая хохотать.
Это не я. Я этого не делала.
— Ты лжец, — бормочу я, с трудом поднимаясь на ноги.
— Что-что? — Он шагает мне навстречу.
— Я сказала — ты лжец.
— Ой, взгляни, Ханна, — ухмыляясь, говорит он. — Наша маленькая чемпионка выходит на второй раунд. Что на этот раз, Салли, — кулаки или что-то посерьезнее?
Он машет ножом в мою сторону, и я пытаюсь сосредоточиться на серебристом лезвии. Я больше не боюсь. Я готова вытерпеть все что угодно, если это поможет уберечь Ханну. Пусть убьет меня, мне все равно, лишь бы она выбралась отсюда живой.
Я не могу дышать.
Он сидит на мне, держа одной рукой, а другой прижимая к моему горлу нож. Я не могу говорить, могу лишь слушать, как он планирует меня убить.
— Что думаешь, Ханна, а? — говорит он. — Как лучше поступить с мамочкой? Перерезать ей горло или еще повременить?
Из дальнего угла комнаты раздаются всхлипы. Малыш Дэвид. Мне хочется его позвать, обнадежить, но такое чувство, что Пол это осознает и еще сильнее давит мне на грудь. Я пытаюсь разобраться. Пытаюсь разложить все по полочкам. Я должна все узнать, прежде чем умру.
— А как же телефонный звонок? — спрашиваю я, вспоминая голос Ханны в трубке, заверяющий меня, что с ней все хорошо. — Я с ней говорила. Она сказала, что в порядке.
— О, да. — Он наклоняется к моей щеке. — Понравилось, да? Мы тогда поехали на денек в Лондон, да, Ханна? И я сказал: а давай позвоним маме, скажем, что все хорошо. Всего-то маленькая безобидная ложь, чтобы мама не волновалась. Но ты и так не волновалась, правда? Любая другая мать места бы себе не находила, но не ты. Ты была только рада от нее избавиться.
— Неправда.
— Конечно, правда, — с усмешкой говорит он. — Что ты мне сказала? Она теперь взрослая девочка и может делать что пожелает. Позорище.
Я не отвечаю, но знаю, что будет лучше, если он продолжит говорить.
— А как же Кейт? — продолжаю я. — Она навещала Ханну в Брикстоне… Ханна сказала, что там живет.
— Еще одна маленькая поездка, — говорит он. — У меня там старые друзья. Классно, да, Ханна? Заявилась журналистка тетя Кейт, да? Не увидела того, чтобы было прямо у нее перед носом. Тупая тварь.
— А ребенок? — спрашиваю я. — Она родила его в больнице?
Он мотает головой и улыбается.
— Думаешь, я дурак? — говорит он. — Я не собирался так рисковать во имя какой-то там добродетели. Нет, она родила его здесь. Фида принимала роды.
Фида. Она знала, что Ханна здесь. Почему я ее не послушала?
— Полагаю, вы знакомы, — говорит он.
— Откуда… откуда ты знаешь?
— Я следил за ней. Знал, что она замышляет неладное. Видел ее через окно, — презрительно усмехается он. — Слава богу, ты сделала всю работу за меня. Отпугнула ее.
Внутри у меня все леденеет. Она почти мне сказала. Если бы я ее выслушала, все было бы иначе.
— Ей не следовало этого делать, — продолжает он. — Я сказал ей держать рот на замке, но она меня не послушалась. Хорошо хоть сейчас она долго говорить не сможет.
— Это ты с ней сделал? — спрашиваю я, думая о Фиде, лежащей на лестнице. Почему я сразу не пошла в соседний дом и не вызвала «Скорую»?
— Умная девочка, — говорит он. — Даже слишком умная. Но она сорвалась, думала, я не узнаю, что она позвонила в офис и спросила у сонной секретарши мой домашний адрес. Глупышка. Но до чего развратная в постели. Она в какой-то мере как Ханна — дитя распавшейся семьи. Зона боевых действий. Можно сказать, что я в этом отношении немножко как святая Кейт, да?
— Ты и мизинца ее не стоишь, — шепотом говорю я.
— Что-то? — говорит он. — Ну-ка повтори. Что ты сказала?
— Я сказала, ты и мизинца ее не стоишь.
— Что ж, как бы там ни было, я жив, а она мертва. Видишь, Салли, как ты влияешь на людей? Твой отец, мама, Кейт — никого не осталось.
— Мама тебя любила, — говорю я. — Узнай она правду, она бы этого не пережила.
— Хочешь секрет? — Он выплевывает слова мне в лицо, и я ощущаю запах его дыхания. — Ханна, я собираюсь рассказать твоей маме наш маленький секрет.
Ханна не отвечает. Он ее сломил. От моей прекрасной, беззаботной, любящей поспорить девочки не осталось и следа. Лишь оболочка. Прежняя Ханна сделала бы все, чтобы отсюда выбраться. Вместо этого она лишь смотрит и молчит.
— Хорошо, сам скажу, — говорит он, проводя ножом по моему лицу, словно перышком. — Твоя мама переносила это стоически. Гораздо лучше, чем я ожидал.
— Переносила что? — спрашиваю я. — О чем ты?
— Я о твоей матери, — говорит он, возвращая нож к моему горлу. — О твоей дорогой мамочке, которую ты ненавидела. Какая же она была болтливая, прямо как ты. До определенного момента думала, что солнце светит у меня из задницы, но потом начала совать нос в мои дела, надумала со мной поиграть. Бубнила день и ночь в свой диктофон, словно чертова Мисс Марпл.
Закрыв глаза, я слышу мамин голос из диктофона.
Маленький мальчик. Совсем малыш, лет трех-четырех, в соседнем доме.
— Мама знала? — шепчу я. — Она знала про Дэвида?
— Она пару раз видела его в саду, — отвечает он, упираясь локтями мне в живот. — Но кто бы ей поверил? Многие думали, что у нее не все дома. Поэтому я сделал доброе дело и упек ее в дом престарелых.
— Что? Мама не страдала слабоумием?
— Нет, — говорит он. — Но было довольно весело убеждать ее в обратном. Я начал передвигать вещи, чтобы она думала, что сходит с ума. Боже, она решила, что ей мерещится ее мертвый ребенок. К тому моменту, когда я позвонил в дом престарелых, она уже умоляла, чтобы ее туда забрали.
Он качает головой и смеется.
— Тебе нужна помощь, — шепчу я. — Ты нездоров.
— И это говорит конченая алкоголичка, — отвечает он. — Да, Салли, молодчина.
— Зачем ты это сделал? — Грудь у меня сдавливает так сильно, что сердце вот-вот вырвется наружу. — Почему наша дорогая Ханна?
— Она не наша дорогая Ханна, — ухмыляясь, говорит он. — Она появилась, потому что ты залетела от какого-то прыщавого подростка.
— Она была невинной девочкой, Пол.
— Не смеши меня — невинной, — говорит он. — Она шалава, вся в мать. Ты для любого раздвинешь ноги, да, Ханна?
Встав с меня, он идет к тому месту, где Ханна сидит с Дэвидом.
— Подвинься, — говорит он, отталкивая мальчика. Дэвид не сопротивляется и просто садится на пол. Его покорность пугает.
— Как я уже сказал, — продолжает он, — она шалава что надо.
Я поднимаю глаза. Рука Пола держит Ханну за горло. Он поднял ее на ноги и теперь ведет ко мне.
— Что ты делаешь?
Он кладет руки ей на груди.
— Прекрати, Пол! — ору я. — Хватит.
— Мягкие и упругие, — ухмыляется он. — Когда-то ты тоже такой была. Жаль только, что, когда мы познакомились, ты была уже испорченная.
Ханна не поднимает головы, но я вижу, что она напугана — плечи у дрожат, пока его руки шарят по ее телу.
— Нравится, да? — шепчет он.
Его руки опускаются все ниже и ниже, и под конец смотреть становится невыносимо. Я не могу этого допустить.
— Убери руки от моей дочери! — кричу я, налетая на него и выдергивая Ханну у него из рук. Больной ублюдок.
Я пытаюсь вырвать у него нож, но он сильнее меня. Он хватает меня за запястья и бьет лицом в стену, первый, второй, третий раз, брызжа на меня слюной.
— Ты. Никак. Не. Учишься. Тварь.
Он тащит меня назад, моя голова беспомощно повисает, и я чувствую во рту привкус крови.
— Нет, Пол, — стону я, когда он обхватывает руками мое лицо и заглядывает мне в глаза. Его лицо смягчается, и на мгновение кажется, что он хочет меня поцеловать.
Удар прилетает из ниоткуда, и я громко кричу, когда моя голова снова ударяется о стену.
— Хватит!
Где-то в дальнем конце комнаты я слышу голос Ханны.
— Я хочу преподать ей урок, — говорит он и тащит меня назад. — Хочу отомстить ей за то, что она обращалась со мной как с собакой.
Он притягивает меня к груди и прижимает свое лицо к моему. Перед глазами у меня сверкает лезвие, он сжимает меня еще крепче, и я закрываю глаза.
— Беги, Ханна! — кричу я. — Возьми Дэвида и позови на помощь.
— Не приказывай Ханне, что делать, — говорит он, вонзая нож мне в живот. — Она моя.
Схватившись за живот, я оседаю на пол. Комната вращается. Я убираю руки от живота. Они все в крови.
— Что ты наделал? — скулю я. Он сидит на краю кровати и смотрит на меня.