Я смотрю в окно, а он сидит напротив. Я вижу его отражение в стекле: ладони сжаты, большой палец закрывает золотое обручальное кольцо. Нужно ему сказать. Сейчас, иначе я сойду с ума. Заговорив, я не отрываю глаз от суетящихся снаружи машин. Я не хочу видеть его лицо, это меня добьет.
— Я была беременна, Крис, — говорю я, не отрывая взгляда от машин. — Я хотела тебе сказать в тот день в ресторане, но ты меня опередил.
Я слышу, как он переводит дыхание, но нужно сказать все до конца.
— Ребенок умер через несколько часов после нашей встречи, — холодно говорю я. — Так что тебе не о чем переживать.
Все вокруг заполняет его молчание, и я оборачиваюсь проверить, не ушел ли он. Не ушел. Сидит, обхватив голову руками, и смотрит на кофейный стаканчик.
— Крис?
Он поднимает на меня взгляд, в глазах у него стоят слезы.
— О, господи, Кейт, — шепчет он. — Прости меня. Ты заслуживала гораздо большего. Ты права, я правда козел. Это я должен был за все поплатиться, а не ты.
Я киваю и смотрю ему в глаза. Сейчас, в ярком свете ламп я впервые могу рассмотреть его как следует. Все наши отношения строились в полумраке: тайные свидания в спальне под утро, секретные встречи на балконах отелей на закате. Мы были словно пара вампиров, высасывающих друг из друга жизнь. Глядя на него в белом свете люминесцентных ламп, я вдруг осознаю, что понятия не имею, что он за человек. Мужчина, который занимался со мной любовью, целовал меня в лоб, когда я лежала в его объятиях, чьи прикосновения заставляли меня трепетать от страсти и желания, оказался лишь тенью, плодом моего воображения. Он не имеет ничего общего с мужчиной, сидящим сейчас передо мной в дорогом костюме.
Двери кафе открываются, и входит семья с двумя маленькими детьми. У девочки на руке фиксирующая повязка, и родители, ведущие своих отпрысков к свободному столику, выглядят изможденными.
— Как я мог быть таким бессердечным, — говорит Крис, двигаясь, чтобы пропустить семью. — Повел себя как трус. Поверь мне, Кейт, с тех пор я сотни раз прокручивал в голове наш последний разговор, думая, как можно было решить все иначе.
Я смотрю, как маленькая девочка с повязкой на руке усаживается на стул, и вдруг осознаю всю бессмысленность нашего с Крисом разговора. Я хочу, чтобы он ушел и оставил меня с Ханной и Дэвидом. Это позволит мне хоть немного искупить свою вину: перед моим братом, перед Нидалем, перед Салли.
— Крис, — говорю я, складывая руки на груди, — какой смысл в этом разговоре? Все кончено. Между нами все кончено. Твоей жене и дочери нужно все твое безраздельное внимание. Я понимаю.
— Ты ведешь себя подозрительно спокойно, Кейт, — нервно улыбаясь, говорит он.
— Ох, черт побери! — кричу я. — А что ты хочешь услышать? Что ты разорвал мое сердце на куски?
На кафе опускается вежливая тишина, нарушаемая лишь пронзительными воплями детей за соседним столиком.
Но я уже разозлилась и хочу его расстроить, заставить его прочувствовать боль, пронизывающую каждую клеточку моего тела.
— Твоя жена! — говорю я, слегка повышая голос. — Она совсем не такая, как я представляла. Но о чем это я, ты же всегда был полон сюрпризов.
Он обхватывает голову руками, и я отворачиваюсь. Жалкое зрелище. Я веду себя жалко. Но я ничего не могу с собой поделать.
— Ты была мне нужна, — говорит он. — Я тебе ни разу не солгал. Ты с самого начала знала, что я женат.
— Да, знала.
— И ты говорила, что тебе не нужны обязательства, — продолжает он. — Что из-за твоего отца тебе противна сама идея брака. Ты сказала мне это, когда мы только познакомились, еще до того, как все началось.
— А насколько я помню, ты говорил, что тебе противна твоя жена, — перебиваю я.
Плечи у него опускаются.
— Я люблю тебя, Кейт, — говорит он.
Мои глаза застилают слезы. Зачем он это делает?
— Я люблю тебя так сильно, что мне страшно. Но у нас нет будущего. Мы видели одни и те же ужасы, нам снятся одни и те же кошмары. Я читал слова твоего оператора Грэма о ребенке в Алеппо, и я знаю, через что ты прошла, потому что сам вытаскивал детские тела из земли, иногда по десять в день. Качал их на руках, и они выглядели точь-в-точь как мои дети, когда спят.
Лицо у него опухло от слез, и я непроизвольно тянусь к нему рукой и ласково вытираю слезинку с щеки. Он берет меня за запястье и целует.
— Закрывая глаза по ночам, я вижу мертвых детей, — говорит он. — Эта тьма сидит глубоко вот тут, и так просто она не уйдет. — Он постукивает себя по лбу моей ладонью. — Вот почему мне нужна Хелен. Потому что она даже представить себе не может то, что видел я. Приходя домой, я могу обо всем забыть. Смыть запахи и поменять картинку. Дом, девочки, Хелен — они чисты.
— А я бракованный товар, — говорю я, выхватывая руку.
— Нет, Кейт, — говорит он. — Ты красивая, умная и храбрая, ты — самая невероятная женщина из всех, кого я знаю. И если бы этот мир был прекрасен и справедлив, кто знает, как бы все сложилось.
— Мы бы жили долго и счастливо, — печально говорю я. — Ты знаешь, что так не бывает, Крис, и это не то, чего я хотела.
— А чего ты хотела? — Он наклоняется и неотрывно смотрит на меня. — Почему ты была со мной столько лет?
— Когда ты был рядом, кошмары прекращались, — говорю я. На мгновение я встречаю его взгляд, после чего отворачиваюсь и смотрю в окно.
На парковку приехала еще одна машина «Скорой», и пока она ждет, чтобы выгрузить пациента, я чувствую, как у меня под ногами вибрирует мотор. Я чувствую, что Крис хочет продолжить разговор, но я устала пытаться воскресить то, что вообще не имело права на жизнь.
Я прислоняюсь к окну, пейзаж раскалывается на множество точек, и я вижу, как в этих точках мерцает мое прошлое. Отец, стоящий на пороге с руками, сложенными на груди, сломленный человек в сломанном доме; мама, бегущая навстречу волнам; лицо Дэвида, собирающего розовые ракушки; Ханна, извивающаяся в пластмассовой колыбельке. Футбольный мяч Нидаля, лежащий на улице, и улыбка Салли, когда она закрыла глаза. Кафе наполнили призраки; чувствуя ладонь Криса на своей ладони, я закрываю глаза и пытаюсь смахнуть их всех, но они плотно засели у меня в голове, словно опухоли, питающие друг друга.
Я смотрю на Криса и понимаю по его лицу, что мы сказали все, что следовало сказать. Это конец, дальше пути нет.
Мы молча встаем и выходим из кафе, проходим через лабиринты коридоров и оказываемся на улице, на огромной бетонной парковке.
Ветер ударяет в лицо, и я чувствую себя совершенно вымотанной. Рядом подает сигнал такси, и группа больничных работников проносится мимо нас, стоящих неподвижно на краю тротуара, никто из нас не хочет прощаться первым.
— Ты права, — наконец говорит он. — Не бывает долго и счастливо. Но мы можем попытаться, Кейт, еще есть надежда. Ведь мечтать о счастье не всегда значит тешить себя иллюзиями, правда?
— Конечно, нет, — отвечаю я, думая о Ханне и Дэвиде и о пути, который нам предстоит проделать. — Не верь я в это, я не смогла бы делать мою работу. Пока есть вера в то, что человеческие существа способны не только ненавидеть, но и любить, мне есть зачем жить.
— А как же кошмары? — Он смотрит на меня умоляюще, словно висит над пропастью и я — его единственная надежда на спасение. — Получается, от них никуда не деться?
— Я буду над этим работать, — говорю я. — Возможно, пойду к психотерапевту, не знаю.
— Что ж, если поможет, пусть они мне позвонят, ладно?
Я улыбаюсь. Вот они мы — два опустошенных человека, стоящих на пороге новой жизни, не в силах сделать первый шаг.
— Ну, — говорю я, — тебе сейчас куда?
— Я… не знаю, — отвечает он. — А ты хочешь что-то предложить?
— Я? Я вернусь в больницу и найду мою семью, — говорю я. — И думаю, тебе следует сделать то же самое. Езжай домой, Крис.
Он кивает и хмурится.
— И что потом?
— Кто знает?
— Да, — говорит Крис. — Слушай, я сейчас возьму такси и могу…
Я притягиваю его к себе и целую в щеку, слова повисают в воздухе. Я чувствую, как его тело расслабляется, как раньше, и на мгновение почти уступаю, еще чуть-чуть, и я позволю ему вернуться.
— Пока, Крис, — отстраняясь, говорю я.
Его глаза сверкают в свете больничных ламп, он прикладывает палец к губам и касается им моего рта.
Затем он поворачивается и идет к ряду такси, я смотрю, как он открывает дверь и залезает в машину. Смотрю, как машина отъезжает, и его голова становится все меньше и меньше, пока, наконец, не превращается в точку на нечетком горизонте.
На часах почти два, когда я подхожу к набережной. Рыбацкие лодки пришвартованы у берега, а на пляже стоят рыбаки и распутывают сети. Я перехожу дорогу и направляюсь к лодкам, читая по пути их имена: Отверженный, Звезда морей, Мерлин, Друг капитана. И наконец вижу лодку со зловещими черно-белыми полосками — Ахерон. Я ступаю по гальке, слушая, как под ботинками похрустывают двустворчатые ракушки, но хозяина лодки нигде не видно.
Сегодня мой последний день здесь, и хотя мне страшно узнать правду, я знаю, что нужно спросить.
Когда я подхожу, мужчины открывают глаза от сетей. Он них пахнет потом и солью.
— Прошу прощения! — Я стараюсь перекричать рокот волн. — Рэй здесь?
— У него перерыв, — говорит молодой парень, еще совсем подросток. Он стоит и, прищурившись, на меня смотрит.
— А-а-а… — Ветер бьет мне в лицо. — А вы не знаете, когда он вернется?
— Он в кафе на углу, милая, — выступает вперед мужчина постарше. Он отталкивает парня в сторону. — Не обращай на этого внимания. Не умеет себя вести.
Поблагодарив мужчину, я возвращаюсь на дорогу, я чувствую на себе их взгляды. Словно они все знают.
В кафе пахнет яйцами и жареной картошкой. Я захожу внутрь и оглядываюсь по сторонам. И вот я вижу его. Он сидит за столиком у окна и смотрит на море, в руке у него большая кружка чая.
Когда я подхожу, он поднимает голову.