Пятница, 28 сентября, 20.42, «Аквариум»
Вернувшись в Скотленд-Ярд, они увели Габи в «Аквариум» и заварили хороший кофе, который Керр держал «для своих» в среднем ящике стола. На время отсутствия Керра бразды правления взял в свои руки Джек Ленгтон; он вкратце рассказал Ритчи обо всем, что случилось, попросив ордер на арест Самира Хана и его сообщников у торгового центра Брент-Кросс. Мелани позвонила домой и велела Робу, своему мужу, приготовить для Габи гостевую комнату. Ленгтон пробовал отправить их домой, но вскоре Фарго увел всех к себе, в комнату 1830. Габи они устроили в «читальне».
Фарго усадил их за столы перед мониторами и открыл вордовский документ.
— Мы с Джоном вот уже десять дней составляли его, — пояснил он, заметив удивление на лицах друзей. — Здесь объясняется каждая подробность.
— Отлично, Ал, — одобрил Джастин. — И что дальше?
— Джон предчувствовал, что дело попробуют замять. Так и произошло. — Все изумленно смотрели на Фарго.
— И что? — снова спросил Джастин.
— Пожалуйста, прочтите, что здесь написано. Может быть, мне нужно что-нибудь добавить. И согласны ли вы с нашим поступком.
— Как ты собираешься с этим поступить?
— Читайте, не отвлекайтесь.
Они составили подробнейший отчет об операции — так, как было принято еще в Специальной службе. Отчет озаглавили просто: «Вражеские действия Москвы против Великобритании». Документ занимал четырнадцать страниц вместе с резюме. Фарго написал и о роли Абдула Малика, и о том, как им манипулировал агент сирийской секретной службы Рашид Хуссейн. Отдельный абзац был посвящен тому, как Москва передала своего агента в Великобритании «в аренду» сирийцам и с первого дня контролировала ход всей операции через Анатолия Ригова.
Они называли все имена. Разоблачили агента Тео Каннинга по кличке Гарольд, насильника, для которого не было ничего невозможного. Клер Грант напрямую заклеймили нимфоманкой и предательницей, которая покрывала Ахмеда Джибрила. Кроме того, в отчете рассказывалось о насилии над детьми, которых с санкции Каннинга привозили в Лондон. К тексту прилагались ужасные фотографии и видеозапись.
— По-моему, неплохо, — заметил Ленгтон, прочитав документ.
— Как мы с ним поступим? — спросила Мелани.
Фарго жестом подозвал их к своему компьютеру. Сгрудившись у него за спиной, они увидели, что отчет приложен к письму, готовому к отправке. Фарго уже заполнил строку «Тема сообщения». «Шантаж, терроризм и предательство. Дымовая завеса в Москве и Великобритании».
— Мы взорвем такую бомбу, что мало не покажется никому, — медленно проговорил Фарго. — Если, конечно, вы все согласны.
— Ты уверен, что на нас не выйдут? — спросил Ленгтон, увидев адрес получателя.
— Отправитель засекречен.
— Как бы поступил на нашем месте Джон? — спросил Ленгтон, выражая общее мнение.
— Он бы захотел, чтобы мы все завизировали письмо, — ответила Мелани.
— Все правильно. — Фарго снова открыл документ, перешел на последнюю страницу текста и набрал:
— «Посвящается Джо, верному другу и патриоту своей родины, — прочла Мелани. — И Пустельге, который привел нас к правде. In memoriam. Светлая им память!»
— Проверь.
Закончив, Фарго крутанулся на стуле и посмотрел им в глаза.
— Ну что, все за?
Он собирался спросить каждого по очереди, как при голосовании, но они хором ответили:
— Посылай.
Сидней, Австралия
Тони Миллер, старший репортер отдела расследований старейшей австралийской газеты «Сидней морнинг геральд», увидела, как в углу экрана замигал конвертик. Отставив в сторону чашку с кофе, она открыла письмо и стала читать. Глаза ее изумленно расширились. Потом она открыла приложение и увидела, как Тео Каннинг насилует Таню. Не отрываясь от монитора, она схватила телефон и набрала номер:
— Гарри! Зайди ко мне немедленно!
МОЯ ДОРОГАЯ ЖЕНА(роман)Саманта Даунинг
На первый взгляд наша история любви ничем не отличается от истории многих других пар. Я встретил великолепную женщину. Мы влюбились. У нас родились дети. Мы переехали в пригород. Мы поделились друг с другом нашими самыми сокровенными мечтами и… нашими самыми темными секретами.
А потом нам стало скучно, и мы решили немного развлечься. Мы похожи на нормальную пару. Мы — ваши соседи, родители друга вашего ребенка, знакомые, с которыми вы ходите вместе обедать. У всех нас есть свои секреты, которые помогают сохранять наш брак. Вы ходите в кино. Ездите в отпуск.
А мы иногда убиваем…
1
Она смотрит на меня голубыми стеклянными глазами. Потом переводит взгляд на свой бокал и снова поднимает его на меня. Я чувствую, что она за мной наблюдает, пытается понять: испытываю ли я к ней такой же интерес, какой она испытывает ко мне. Подняв голову, я улыбкой показываю ей: да, испытываю. Она улыбается в ответ. Почти вся помада на ее губах стерлась, на ободке бокала краснеет характерное размазанное пятнышко. Я подсаживаюсь к ней.
Девушка поправляет свои волосы: обычные, ничем не примечательные — ни длиной, ни цветом. Ее губы шевелятся. Она произносит: «Привет», и ее глаза внезапно вспыхивают, словно их подсветили изнутри.
Физически я ее привлекаю, как и большинство женщин в этом баре. Мне тридцать девять, я отлично сложен, густые волосы, на щеках и подбородке ямочки, и костюм на мне сидит лучше, чем на руке перчатка. Вот почему она обратила на меня внимание. Вот почему она мне улыбнулась и так довольна, что я к ней подкатил. Я — мужчина ее мечты.
Я пододвигаю к ней мобильник по барной стойке. На его экране высвечивается текст:
«Привет. Меня зовут Тобиас».
Она читает сообщение и, выгнув бровь, переводит взгляд с мобильника на меня и обратно. Я набираю новое сообщение:
«Я глухой».
Ее брови поднимаются вверх, рука прикрывает рот, а кожа розовеет. Замешательство у всех проявляется одинаково.
Она качает головой: жаль, ах, как же жаль! Она этого не знала.
«Конечно же, не знала. Откуда ты могла это знать?»
Она улыбается, только уже по-другому. Не так, как прежде.
Я больше не картинка в ее голове. Я уже не тот мужчина, которого она себе воображала. И теперь она колеблется, не знает, что ей делать.
Но вот она берет мой телефон и пишет в ответ:
«Меня зовут Петра».
«Приятно познакомиться, Петра. Ты русская?»
«Мои родители были русскими».
Я киваю и улыбаюсь, она тоже кивает и улыбается. Судя по всему, ее мозг закипел от сомнений.
Она бы предпочла не оставаться со мной. Ей хочется встретить мужчину, который будет слышать ее смех и не станет печатать свои слова.
Но в то же время совесть велит ей быть терпимой и не принижать «ущербного» человека. Петра явно не хочет выглядеть поверхностной женщиной, которая отказывает мужчине, потому что он глухой. Она не хочет отвергать меня так, как отвергали многие до нее.
Или только делает вид.
Ее внутренняя борьба — трехактная пьеса, разворачивающаяся перед моими глазами. И я знаю, как она закончится. По крайней мере, заканчивалась уже множество раз.
Петра остается. Ее первый вопрос — про мой слух или его отсутствие. Да, я глухой от рождения. Нет, я никогда не слышал никаких звуков: ни смеха, ни человеческого голоса, ни лая щенка или рокота самолета над головой.
Петра надевает на лицо печальное выражение. Она не сознает его покровительственности, а я не упрекаю ее, потому что она старается. И потому что она осталась.
Петра спрашивает, умею ли я читать по губам. Я киваю, и она начинает говорить.
— Когда мне было двенадцать лет, я сломала себе ногу в двух местах. Упала с велосипеда, — губы Петры шевелятся преувеличенно гротескно. — И мне пришлось носить гипс от ступни до бедра, — Петра замолкает и чертит пальцем по бедру линию — на случай, если я недопонял. Я все понял, но ценю ее усилия. И бедро тоже.
Взбодрившись, Петра продолжает:
— Я не могла ходить шесть недель. И в школе я ездила в инвалидном кресле, потому что гипс оказался очень тяжелым для костылей.
Я смеюсь, хоть смутно представляю себе маленькую Петру с огромным гипсом на ноге и еще меньше представляю себе, к чему ведет эта печальная история.
— Я не хочу сказать, что понимаю, каково это — жить в инвалидном кресле постоянно или иметь иное отклонение от нормы. Я просто всегда чувствую состояние такого человека… Как будто… Как бы это получше выразиться… как будто я испытала это на себе, только на время. Понимаешь?
Я киваю.
Петра с облегчением улыбается — она опасалась, что эта история может задеть меня за живое.
Я печатаю:
«Ты очень чувствительная».
Петра пожимает плечами и сияет в ответ на комплимент.
Мы берем еще по бокалу вина.
Я рассказываю ей историю, не связанную с моей глухотой. О своем любимчике из детства — Шермане. Это был лягушонок-бык, который сидел на самом большом камне в пруду и лопал всех мух подряд. Я никогда не пытался поймать Шермана, а только наблюдал за ним, и иногда он тоже за мной наблюдал. Нам нравилось сидеть рядом, и я стал называть его своим «домашним питомцем».
— А что с ним случилось? — интересуется Петра.
Я вздрагиваю.
«Однажды я пришел, а камень был пуст. Я больше никогда его не видел».
— Как это печально, — вздыхает Петра.
«Вовсе нет», — возражаю я. Гораздо печальней было бы найти его мертвое тельце и столкнуться с дилеммой: нужно ли его хоронить? Хорошо, что мне не пришлось этого делать. Я просто представил, что лягушонок переселился в другой, больший по величине пруд, над которым летало громадное количество мух.
Петре понравился мой ответ, и она прямо заявила мне об этом.
Но я не рассказал ей всего, кое о чем умолчал. Например, о том, что у Шермана был очень длинный язык, который выстреливал по сторонам так быстро, что я с трудом его замечал. Но мне всегда хотелось его схватить. Я любил сидеть у пруда и размышлять о том, насколько плохой была эта мысль. Насколько ужасно было бы схватить лягушонка за язык? Причинил бы я ему тем са