В последний раз я видел Линдси в одном Богом забытом местечке. Мы с Миллисент завели ее далеко в болото рядом с природным заповедником в надежде на то, что дикие звери найдут ее раньше людей. Линдси была еще жива, и мы собирались убить ее вместе. Таков был наш изначальный план.
В том-то и загвоздка.
Нам пришлось менять его на ходу, из-за Дженны. Мы специально так подстроили, чтобы дети заночевали у своих друзей. Рори играл с приятелем в видеоигры, а Дженну мы оставили на «ночном девичнике» у одной из ее подружек, в компании дюжины двенадцатилетних девчонок. Когда телефон у Миллисент замяукал, я сразу понял — звонок от Дженны. Миллисент ответила на него еще до второго «мяу».
— Дженна? Что такое?
Я перевел взгляд на жену, слушавшую дочь. И с каждым кивком ее головы мое сердце билось быстрей и быстрей.
Линдси лежала на земле, ее загорелые ноги распластались в грязи. Действие лекарства, которым мы ее вырубили, уже слабело, и Линдси начала потихоньку шевелиться.
— Солнышко, ты можешь передать телефон миссис Шиэн? — спросила Миллисент и снова закивала головой.
Когда Миллисент вновь заговорила, тон ее голоса изменился:
— Я понимаю. Спасибо вам большое. Я сейчас подъеду. — Она нажала на кнопку «отбой».
— Что…
— Дженну тошнит. Расстройство желудка, а может, и пищевое отравление. Она провела в туалете целый час. — Прежде чем я смог ответить, Миллисент добавила: — Поеду за ней.
Я помотал головой:
— Нет, за Дженной поеду я.
Миллисент не возражала. Она опустила глаза на Линдси, а потом снова перевела их на меня:
— Но…
— Я заберу Дженну и отвезу ее домой, — сказал я.
— Ладно, я смогу о ней позаботиться, — покосилась на Линдси Миллисент. Она имела в виду не нашу дочь.
— Конечно, сможешь, — кивнул я. У меня и сомнений не возникало на этот счет. Я испытал лишь досаду, что все пропущу.
Когда я приехал к Шиэнам, Дженне все еще было плохо. По дороге домой мне пришлось дважды останавливаться — дочку рвало. Я просидел с ней почти всю ночь.
Миллисент вернулась домой перед рассветом. Я не спросил, перевозила ли она Линдси, потому что предположил, что она похоронила ее в каком-нибудь пустынном месте. И я понятия не имею, как тело Линдси оказалось в номере 18 в мотеле «Мунлайт».
Этот мотель закрылся после строительства новой автострады более двадцати лет назад. Заброшенное здание облюбовали грызуны, преступники, бомжи и наркоманы. Никто не обращал на него внимания, потому что никому не нужно было проезжать мимо: Линдси нашли там какие-то подростки. Они же и вызвали полицию.
Мотель — одиночное одноэтажное строение, с номерами по обе стороны. Комната под номером 18 находится в углу тыльной части здания, с дороги ее не видно.
И вот сейчас я смотрю по телевизору на этот мотель с воздуха и пытаюсь себе представить: Миллисент объезжает его, паркуется, выходит из машины, открывает багажник и… волочет Линдси по земле.
«Неужели она настолько сильна, что смогла это сделать?» — закрадывается ко мне в голову сомнение. Линдси занималась спортом и была довольно мускулистой. Возможно, Миллисент перевезла ее на чем-нибудь с колесами. На тележке, к примеру. Моя жена достаточно находчива, чтобы придумать выход из любой затруднительной ситуации.
Репортер молодой и очень старается. Он говорит так, словно каждое слово имеет значение. Он рассказывает, что Линдси была завернута в полиэтилен, засунута в шкаф и накрыта одеялом. Подростки нашли ее только потому, что играли в пьяные прятки. Я не знаю, как долго Линдси пролежала в шкафу, но репортер говорит, что ее тело удалось идентифицировать только по записям зубной формулы. Результаты ДНК-тестов пока не готовы, а отпечатки пальцев полиция использовать не могла, потому что пальцы у Линдси были отпилены.
Я стараюсь не представлять себе, как Миллисент это сделала, и что она вообще такое сделала, но эта сцена назойливее прочих бередит мое воображение.
Я то и дело воображаю себе улыбчивое лицо Линдси, ее белые зубы; то, как моя жена отпиливает ей кончики пальцев, как тащит ее тело в номер мотеля и запихивает его в шкаф. Все эти образы мелькают перед моими глазами не только днем, но и вечером, когда я пытаюсь заснуть. А Миллисент выглядит как ни в чем не бывало. Она держится совершенно естественно и когда приходит домой с работы, и когда готовит на скорую руку салат, и когда снимает макияж, и когда работает за компьютером перед тем, как улечься в постель. Если жена и слушала новости, то виду не показывает. И я в который раз собираюсь ее спросить: почему и как Линдси оказалась в мотеле?
Но не спрашиваю. Потому что могу думать только об одном: почему я должен ее спрашивать об этом, почему она сама мне не рассказала.
На следующий день она звонит мне ближе к вечеру, и эти вопросы едва не слетают с моих губ. Более того, у меня на языке вертится новый вопрос: есть ли еще что-то такое, чего я не знаю?
— Ты помнишь, что мы ужинаем сегодня с Престонами? — напоминает мне Миллисент.
— Помню, — отвечаю я.
Хотя на самом деле забыл. Миллисент это знает и сообщает мне название ресторана, не дожидаясь, пока я его спрошу.
— В семь часов, — говорит она.
— Я буду ждать тебя там.
Энди и Триста Престоны купили свой дом у Миллисент. Энди старше меня на несколько лет, но я знаю его сызмальства. Он вырос в Хидден-Оуксе, мы ходили в одни школы, и наши родители общались друг с другом. Теперь Энди работает на фирме по разработке и распространению программного обеспечения и загребает достаточно бабок для того, чтобы хоть каждый день брать у меня уроки тенниса. Но он этого не делает — предпочитает отращивать брюхо.
А вот его жена берет уроки тенниса. Триста тоже выросла в здешних краях, но она не из Оукса, а из другой части Вудвью. Мы встречаемся с ней дважды в неделю, а большую часть своего времени она проводит за работой в художественной галерее. Вместе Престоны зарабатывают вдвое больше нас с Миллисент.
Жена отлично осведомлена о доходах своих клиентов; у большинства из них он выше нашего. И должен признаться, меня это тяготит больше, чем Миллисент. Жена полагает — это потому, что ее заработок больше моего. Но тут она ошибается. Это потому, что Энди зарабатывает больше меня. Только я не говорю об этом жене. Она не из Оукса и не понимает, каково это — вырасти здесь и здесь же остаться.
Мы ужинаем в первоклассном ресторане, где все едят салат, курицу или форель и пьют красное вино. Энди и Триста опустошают целую бутылку. Миллисент не пьет и терпеть не может, когда выпивает ее муж. В ее присутствии я не пью.
— Завидую я тебе, — признается мне Триста. — Хотелось бы мне иметь такую работенку, как у тебя, и проводить на свежем воздухе целый день, мне нравится играть в теннис.
Энди улыбается. Его щеки покраснели.
— Но ты же работаешь в художественной галерее. Это практически то же самое.
— Находиться на природе и работать на свежем воздухе — не одно и то же, — говорю я. — Я бы предпочел просиживать все дни на пляже, ничего не делая.
Триста хмыкает в свой дерзкий нос:
— По-моему, это очень скучно — лежать без движения, просто так. Я бы умерла с тоски от безделья.
Меня подмывает ей сказать, что брать уроки тенниса и обучать этой игре других — совершенно разные вещи. Когда ты работаешь, ты меньше всего думаешь о природе или свежем воздухе. Большую часть времени ты тратишь, пытаясь обучить игре в теннис людей, которые бы с большей охотой болтали по телефону, смотрели телевизор, ели или выпивали. Мне хватит пальцев на одной руке, чтобы перечислить тех, кто действительно желает играть в теннис, а не приходит на мои уроки ради поддержания формы. Триста — одна из таких. Ей вовсе не нравится теннис. Ей нравится хорошо выглядеть.
Но я держу рот на замке, ведь именно так поступают друзья. Мы не указываем друг другу на недостатки, когда нас о них не спрашивают.
Разговор переходит на работу Энди, и я выключаюсь из него, улавливая только ключевые слова. Меня отвлекает звучание серебряных приборов. Всякий раз, когда Миллисент отрезает кусочек от запеченной курятины, я думаю о том, как она убивала Линдси.
— Внимание, — произносит Энди. — Это единственное, что волнует все компании по разработке программного обеспечения. Как мы можем привлечь ваше внимание и удержать его? Как мы можем вас заставить просиживать за компьютером целый день?
Я закатываю глаза. Когда Энди выпьет лишнего, он начинает проповедовать. Или читать лекции.
— Ну давай, — говорит он. — Ответь мне на один вопрос. Что тебя удерживает перед экраном компьютера?
— Видео с кошками, — отвечаю я.
Триста хихикает.
— Не ерничай, — кривится Энди.
— Секс, — подает голос Миллисент. — Скорее всего, секс или жестокость.
— Или и то и другое, — вставляю я.
— На самом деле видео совсем не обязательно должно содержать секс, — говорит Энди. — Я имею в виду голый секс. Что действительно необходимо, так это обещание секса. Или жестокости. Или и того и другого. И еще должна быть сюжетная линия, история. Не важно какая — реальная или выдуманная. И не важно, кто эту историю рассказывает. Важно вызвать у людей интерес, чтобы им захотелось узнать: что будет дальше.
— И как вы этого добиваетесь? — спрашивает Миллисент.
Энди улыбается и указательным пальцем очерчивает в воздухе невидимый круг.
— Секс и жестокость.
— Это везде присутствует. Даже новости строятся на сексе и насилии, — замечаю я.
— Все в этом мире вращается вокруг секса и насилия, — говорит Энди. Он снова выписывает указательным пальцем круг и обращается ко мне: — Ты это знаешь, ты же отсюда.
— Знаю, — поддакиваю я. По данным официальной статистики, Оукс — одна из самых безопасных общин в штате. Но это потому, что все насилие здесь случается за закрытыми дверями.
— Я тоже это знаю, — говорит Триста мужу. — Вудвью не многим отличается от Оукса.
Отличается. И сильно. Но Энди не вступает в спор с женой. Вместо этого он наклоняется к ней и чмокает в губы. Когда их губы соприкасаются, Триста дотрагивается ладонью до щек