и Бог ведает что с ней делала.
Заснуть у меня не получается. Я встаю и проверяю, спят ли дети. Рори распластался на своей кровати, одеяла валяются на полу. Когда ему исполнилось четырнадцать, он больше не захотел жить в комнате с динозаврами на стенах. Мы сделали в ней ремонт, сменили меблировку. И теперь там одна стена темная, а три бежевые, повсюду наклеены постеры разных рок-групп, на деревянной мебели темные пятна, а окно закрывают светонепроницаемые занавески, когда Рори спит. Этакое детское видение взрослой комнаты: мой сын превращается из мальчика в подростка.
Комната Дженны пока еще остается оранжевой. Она обожала этот цвет почти с самого рождения, думаю, что из-за цвета волос Миллисент. У Дженны на стенах висят постеры с футболистами, музыкальными ансамблями и парой-тройкой актеров. Я их не знаю, но, когда они в телевизоре, Дженна с подружками заходятся в диком визге. Как только дочери стукнуло тринадцать, все ее куклы переместились в чулан. Дженна следит за модой, интересуется украшениями и макияжем (хотя ей пока запрещено краситься). Вместо кукол у нее в комнате теперь стоит несколько звериных чучел, и она, как и Рори, любит видеоигры.
Я обхожу дом, проверяю все двери и окна. И даже захожу в гараж, выискивая глазами следы грызунов, жучков или ущерба, причиненного водой. Затем выхожу из гаража в задний двор и проверяю боковые ворота. То же самое я делаю в переднем дворе, а потом опять обхожу дом, отпирая и запирая все двери.
Обычно это делала Миллисент, особенно после рождения Рори. Мы жили тогда в обветшалом съемном доме, и каждую ночь она обходила его, запирая все двери и окна. Потом присаживалась на несколько минут, после чего снова вставала и повторяла свой обход.
— Здесь нечего бояться, район не криминальный, — сказал я ей как-то. — Никто к нам не залезет.
— Я знаю, — пробормотала Миллисент и в очередной раз поднялась, чтобы осмотреть дом.
А я решил последовать за ней. Я пристроился у нее за спиной и копировал каждый ее шаг, любое ее движение. Сначала меня удостоили взглядом — тем самым, выразительным.
А, когда я не прекратил ее передразнивать, Миллисент залепила мне пощечину.
— Это не смешно, — сказала она.
Я был слишком потрясен, чтобы возразить. Раньше мне не доводилось ловить оплеухи от женщин, меня даже не шлепали, пусть и играючи. Но, поскольку я действительно насмешничал над женой, я поднял руки вверх и извинился.
— Ты извиняешься только потому, что получил затрещину, — сказала Миллисент. И, резко развернувшись, ушла в ванную и заперлась в ней.
Всю ночь я провел, думая, что она меня бросит. Заберет сына и уйдет, потому что я все разрушил. Крайность, конечно, но Миллисент не отличается терпимостью. Однажды, когда мы еще только встречались, я пообещал ей позвонить в определенное время и не позвонил. Так она потом не разговаривала со мной больше недели, даже трубку не брала.
Тогда Миллисент все же вернулась ко мне, но я для себя уяснил: если я ее доведу, она от меня уйдет. И один раз она так и сделала.
Рори было полтора годика, Дженне — шесть месяцев. И мы с Миллисент проводили все дни, нянчась с детьми и крутясь на работе. А однажды я проснулся, так и не отдохнувший, и осознал: мне двадцать семь, и у меня жена, двое детей и ипотека.
Мне нужна была всего лишь передышка, временный отдых от такого бремени ответственности. Я встретился с приятелями и так напился, что им пришлось тащить меня до дома. А, когда я проснулся на следующий день, Миллисент дома не было. Она ушла.
Она не отвечала на мои звонки. Я не заставал ее на работе. Ее родители уверяли меня, что дочери у них нет. У Миллисент было всего несколько близких подруг, но ни с одной из них она не созванивалась и не встречалась. Она исчезла! Вместе с моими детьми.
Через три или четыре дня я стал названивать ей каждый час. Я засыпал ее электронными письмами и эсэмэсками. Я превратился в свою самую сумасшедшую ипостась, попросту обезумел. Но не потому, что волновался за Миллисент. Я бы уверен, что с ней и детьми все в порядке, а потому, что подумал, будто лишился ее… лишился их всех навсегда.
Прошло восемь дней. А потом Миллисент вернулась.
Я заснул тогда поздно, свернувшись калачиком на неубранной кровати, заваленной коробками от пиццы, бумажными тарелками и стаканчиками и пакетами из-под еды. А проснулся от запаха оладий в чистой кровати.
Миллисент готовила на кухне завтрак. Рори сидел за столом, на своем высоком стульчике. Дженна дремала в своей детской кроватке. Миллисент повернулась ко мне и улыбнулась. И это было не видение, это все было в реальности!
— Ты вовремя, — сказала Миллисент. — Завтрак почти готов.
Я бросился к Рори, схватил его на руки, поднял высоко в воздух и держал так, пока он не захныкал. Затем расцеловал Дженну, в недоумении уставившуюся на меня своими темными глазками, и только потом присел за стол, боясь вымолвить слово. Я все еще опасался, что это сон, и не хотел просыпаться.
Миллисент поставила на стол полную горку оладий и, присаживаясь, наклонилась ко мне так близко, что ее рот отказался у моего уха.
— В следующий раз мы уже не вернемся, — прошептала она.
И на протяжении всей нашей супружеской жизни у меня не возникало желания усомниться в ее обещании. И уж тем более проверить его на деле. Хотя… я все-таки переспал с Петрой.
И еще с одной женщиной.
8
Когда я прихожу с работы домой, Миллисент и дети уже там. Рори, лежа на диване, играет в видеоигру. Миллисент стоит над ним, уперев руки в боки; лицо суровое. Позади нее Дженна передвигает телефон взад-вперед, пытаясь сделать селфи перед окном. На всех троих отбрасывает тусклый свет телевизионный экран, на секунду они застывают — сценка современной жизни!
Взгляд Миллисент переносится с Рори на меня, ее глаза сверкают самой темной зеленью.
— Ты знаешь, — говорит она, — что сегодня вытворил наш сын?
Бейсболка Рори загораживает его глаза и почти все лицо, но не скрывает полностью его самодовольно-глупую ухмылку.
— А что наш сын сегодня вытворил? — интересуюсь я.
— Скажи отцу, что ты сделал.
За Рори отвечает Дженна:
— Он жульничал на экзамене с телефоном.
— Ступай в свою комнату, — велит ей Миллисент.
Моя дочь уходит с кухни. Хихикая, она поднимается по лестнице и ударом руки открывает дверь в свою спальню.
— Рори, — спрашиваю я. — Что случилось?
Тишина.
— Отвечай отцу.
Мне не нравится, когда Миллисент указывает сыну, как ему со мной общаться, но я проглатываю.
Миллисент вырывает из руки Рори игровой контроллер. Сын вздыхает и, наконец-то, открывает рот.
— Я вроде бы не собираюсь стать ботаником, и, если мне понадобится узнать про фотосинтез, я почитаю о нем в Интернете, как я и делал сегодня, — Рори смотрит на меня, широко раскрыв глаза и молчаливо вопрошая: «Разве я не прав?»
Мне хочется согласиться, потому что он отчасти прав, но я — его отец.
— Его отстранили от занятий на три дня, — встревает Миллисент. — Нашему сыну еще повезло, что его не отчислили.
В случае отчисления Рори из частной школы его бы перевели в государственную школу. Я не напоминаю об этом Миллисент — она уже объявляет нашему сыну наказание:
— …никакого мобильника, никаких видеоигр, никакого Интернета. И после уроков ты идешь из школы сразу домой. Не беспокойся, я проверю.
С этими словами Миллисент круто разворачивается и цокает на своих шпильках цвета человеческой плоти к выходу в гараж.
Услышав шум заработавшего двигателя, я подсаживаюсь к сыну. У него такие же рыжие, как и у Миллисент, волосы. Но зеленые глаза светлее, и сейчас широко распахнуты.
— Зачем?
Рори пожимает плечами:
— Так было проще.
Я понимаю. Иногда действительно проще двигаться по инерции вперед, чем все разом порушить и начать с нуля.
— Ты не должен обманывать, — говорю я.
— Но ты же обманываешь.
— О чем это ты?
— Я слышу, как ты потихоньку выходишь из дома.
Рори прав. Я, бывает, выскальзываю ночью на улицу, потому что не могу заснуть.
— Иногда я катаюсь на машине.
Рори фыркает:
— Я что, похож на слабоумного?
— Нет.
— Па! Я видел, как ты прокрадывался в наш дом в костюме. Кто надевает костюм, чтобы прокатиться ночью на тачке?
Я не надевал костюм с тех пор, как встретился с Петрой.
— Ты же знаешь, что я провожу много вечеров в клубе. Обмен информацией в сети — часть моей работы.
— Работа в сети, — произносит Рори без малейшей иронии.
— Я не обманываю твою мать, — заверяю его я. И это почти правда.
— Ты врешь.
Я начинаю говорить Рори, что это не так, но тут же понимаю, что это бесполезно. Я хочу убедить его, что никого не обманываю, и сознаю, что это тоже бесполезно. Мой сын слишком догадлив.
Я бы очень хотел ему все объяснить, да только не могу. И в итоге начинаю наезжать на сына:
— Ты забыл, что речь сейчас не обо мне.
Рори округляет глаза, но ничего не говорит.
— И я никогда не обманывал учителей в школе. Вот представь себе: в один прекрасный день разразится зомби-апокалипсис. Ты спасешься, но окажешься на острове, и тебе придется там создавать совершенно новую цивилизацию, выращивать растения. Как ты думаешь, знание процессов фотосинтеза пригодятся тебе тогда?
— Я ценю твои усилия, па. А уж про зомби-апокалипсис и все прочее ты вообще классно загнул, но все же я поберегу твое время, — Рори вытаскивает что-то из своего кармана и кладет передо мной.
При виде сверкающего синего стекла у меня отвисает челюсть. Это одна из сережек Петры.
— У Дженны уши еще не проколоты, — замечает Рори. — А мама никогда не стала бы носить такую вульгарную дешевку.
Сын прав. Миллисент носит серьги с бриллиантами. Настоящими бриллиантами, а не стекляшками.
— Ну что? Похоже, тебе нечего сказать? — спрашивает Рори.
Два-два. Я действительно не знаю, что сказать.