Некоторое время я молча наблюдаю за Тристой со стороны — не уверенный, стоит ли мне вмешиваться. Я словно ученик парикмахера, не знающий, следует ли менять даме стрижку или лучше оставить как было. Нет, пожалуй, все-таки следует. Это может оказаться интересным.
— Привет! — подхожу я к Тристе.
Она взмахивает рукой и показывает на пустой стул, не отрывая глаз от телеэкрана. Я видел ее пьющей много раз на разных ужинах и вечеринках, но в таком состоянии я никогда прежде не наблюдал.
Во время рекламной паузы Триста поворачивается ко мне:
— Сегодняшний урок отменяется, — роняет она.
— Спасибо, что уведомила меня об этом.
Триста смеется, но видок у нее остается нерадостным. Может быть, ее чем-то расстроил Энди? Может, он совершил какой-то проступок. Я не хочу вмешиваться в их семейные дела. И уже поднимаюсь со стула, когда Триста заговаривает:
— Ты помнишь, что здесь творилось? — спрашивает она меня, кивая головой на телеэкран. — Тогда, когда он убивал?
— Оуэн?
— Ну а кто же еще?
— Конечно, все местные это помнят, — пожимаю я плечами и снова сажусь на стул. — Ты когда-нибудь заглядывала в «Хэтч»? Мы с приятелями тусили там субботними вечерами, и по всем телеканалам только об этом и твердили. Думаю, что…
Триста делает глубокий вдох:
— Я его знала.
— Кого?
— Оуэна Оливера. Я была с ним знакома. — Триста берет бутылку и подливает вина в свой бокал.
— Ты никогда не рассказывала мне об этом раньше.
Она поводит глазами:
— Да гордиться вроде бы нечем, тем более что я с ним встречалась.
— Не может быть!
— Я серьезно…
У меня отвисает челюсть. Без преувеличения.
— А Энди в курсе?
— Нет. И я не собираюсь ему об этом рассказывать.
Я мотаю головой. Я тоже не намерен этого делать, не хочу быть разносчиком сплетен.
— Но как ты с ним…
— Выпей-ка для начала, — подвигает ко мне бутылку Триста. — Тебе не помешает.
Триста оказалась права. Вино притупило ужас услышанной мною истории.
Она познакомилась с Оуэном Оливером, когда ему было тридцать с небольшим. Триста была на десять лет моложе, с дипломом специалиста по истории искусств, но работала в коллекторском агентстве. Там они и встретились. Оуэн работал в отделе выписки счетов при больнице Святой Марии. Когда пациенты не оплачивали счета, сотрудники отдела обращались в агентство Тристы.
— Это была сволочная работенка, — признается мне Триста. Ее голос уже начал заплетаться от вина. — Я звонила больным людям и требовала у них деньги. Противно и мерзко. Каждый день я чувствовала себя гадиной, делавшей гадости.
А Оуэн убедил ее, что она таковой не была. Впервые они заговорили на эту тему в связи с некоей Линн, которая задолжала больнице больше десяти тысяч долларов. Позвонив ей семнадцать раз, Триста пришла к выводу, что ей дали неверный номер. На звонки все время отвечал старик лет девяноста, явно страдавший деменцией. А Линн было двадцать восемь. И проживала она одна. Так и не установив с ней контакт, Триста позвонила в больничный отдел выписки счетов — проверить номер. На звонок ответил Оуэн.
— Конечно же, мне дали верный номер. Оуэн сказал, что Линн была актрисой, — Триста тяжело вздыхает. — Я испытала такое замешательство, что даже не спросила, откуда он это знает.
Они разговорились. Тристе понравился его голос, ему понравился ее смех, и они договорились о свидании. Триста встречалась с Оуэном шесть месяцев.
— Мы оба любили поесть и выпить, и оба предпочитали смотреть спортивные игры, а не играть в них. Зато много занимались сексом. Хорошим, но не улетным, дух не захватывало. Но… — Триста поднимает палец вверх и очерчивает в воздухе круг, — Оуэн делал такие рулетики с корицей, которые таяли во рту. Вообще он их делал с разными начинками, скатывал из теста, поливал топленым маслом, а затем добавлял смесь корицы с сахаром… — на мгновение Триста вперивает взгляд в никуда. Затем медленно возвращается к рассказу: — Да, рулетики с корицей были хороши. Они были совершенно отпадные. И Оуэн казался совершенно нормальным. Разве что работал клерком в больничном отделе счетов.
Моя собеседница опускает глаза и улыбается. Но не обычной улыбкой, а полной отвращения и устремленной внутрь себя. А потом Триста резко поднимает голову и заглядывает мне прямо в глаза:
— Я порвала с ним, потому что у меня и в мыслях не было выходить замуж за больничного клерка. Я бы не сделала этого ни за какие коврижки. Может, это попахивает снобизмом, да только мне по барабану. Черт подери! Я не собиралась влачить нищенское существование всю свою жизнь. — Триста взмахивает руками, словно обороняясь от любых упреков, которыми я мог ее поддеть.
Но я ничего не говорю. Вместо слов я поднимаю свой бокал. Мы чокаемся и выпиваем вино.
Триста рассказывает мне об Оуэне Оливере почти два часа.
Он смотрел спортивные передачи, его любимой спортивной игрой был хоккей, хотя ближайшая профессиональная команда базировалась в сотнях миль от нас. Оуэн всегда носил джинсы. Всегда! Он снимал их только, отправляясь в душ, ложась в постель и расслабляясь возле бассейна, но плавать он не умел. Триста подозревала, что он вообще боялся воды.
Жил Оливер в доме на севере города — в том же районе, где проживали и мы с Миллисент сразу после женитьбы. Это не плохой район, но жилье там более старое и ветхое, нежели в юго-восточной части города, где расположен Хидден-Оукс. Дом Оуэн унаследовал от матери, после ее кончины. По словам Тристы, он был «довольной милый, но больше походил на хибару», что совсем не удивительно. Большинство домов в северной части — маленькие коттеджи с верандами, резным деревянным декором, крошечными слуховыми оконцами и старомодными, зачастую убитыми интерьерами. Дом Оуэна не являлся исключением.
Отопления в нем не было, окно в спальне заедало, ковер раздражал своим противным сине-зеленым цветом. Ванна имелась, но смеситель подтекал, и это сводило Тристу с ума. Если она оставалась у Оуэна на ночь, то обязательно закрывала дверь в ванную комнату, иначе заунывную капель слышно было даже в гостиной. Если они с Оуэном ели в его доме, то пользовались посудой матери, с желтым цветочным орнаментом по ободку.
Через некоторое время Триста становится настолько пьяной, что продолжать разговор дальше просто не в состоянии, и я прошу клубного водителя отвезти ее домой. На прощание я заверяю жену друга: если ей захочется еще поговорить об Оуэне, я с удовольствием ее выслушаю. Я говорю правду.
Триста снабдила меня теми сведениями, которые мне были очень нужны для второго письма Джошу!
17
Я никогда не любил и не умел вынашивать планы. Даже мое путешествие за океан не было запланировано. Мне позвонил приятель, и через неделю я встретился с ним в аэропорту Орландо. Когда я осознал, что никогда не поднаторею в теннисе так, чтобы играть в него профессионально, я не строил планов на будущую карьеру. Я не планировал воспитывать ребенка, когда Миллисент забеременела Рори, и я не думал растить второго ребенка, когда она сообщила мне, что ждет Дженну. Только наша общая с Миллисент тайна заставляет меня планировать дальнейшие действия.
Моя игра — теннис, а не шахматы. Я играю, обучаю теннису, и при этом все ограничивается только тем, что я вижу: двумя сторонами сетки, двумя противостоящими силами, одной целью. Это не сложно. А теперь я вынужден планировать. Я должен составить план, с одной-единственной целью — обезопасить от подозрений себя и Миллисент. И этот план охватывает несколько разных людей.
В текущей версии моего плана фигурируют три человека: Оуэн, Джош и Аннабель. Миллисент — четвертая. Да и Тристу я мог бы в него включить. Или те сведения, которые она мне сообщила.
Первым делом я пошлю второе письмо Джошу. В нем будут указаны не только подробности из реальной жизни Оуэна (в частности, описание дома его матери), но и дата, когда исчезнет еще одна женщина.
Это рискованно, я понимаю, может быть, даже излишне. Но таким письмом мы одним махом добиваемся цели. Мы всех убеждаем: да, Оуэн вернулся. И да — именно он виновен в смерти Линдси и следующей жертвы. Никаких гаданий, никаких расхождений во мнении у полиции и прессы, пытающихся понять — действительно ли Оуэн Оливер вернулся или у него появился подражатель. Информация, которой снабдила меня Триста, убедит и тех и других окончательно: это он! И никто не усомнится в том, кто виноват, когда исчезнет следующая женщина.
А ею будет Аннабель Парсон.
Минус моего плана в том, что вся полиция будет ждать пропажи женщины в указанную мною ночь. И начнет ее поиски, как только кто-нибудь сообщит о ее пропаже.
Плюс — в том, что у Аннабель очень мало друзей, и никто не будет заявлять о ее исчезновении в полицию, если она не выйдет на работу. Благодаря этому мы с Миллисент выиграем пару дней.
Нам с женой все еще предстоит придумать, как схватить Аннабель так, чтобы это осталось незамеченным для людей и не попало на камеры видеонаблюдения — в ночь, когда все будут настороже.
А, пока полиция будет искать Оуэна, Миллисент будет полностью вне подозрений.
Мой план настолько прост, что хочется признать его блестящим.
Но я еще раз просматриваю все пункты, начиная с письма Джошу и заканчивая похищением Аннабель. И вижу множество пробелов, нестыковок и потенциальных проблем.
Вот почему я так не люблю планировать. Это выматывает. Но и возбуждает, поэтому я этим занимаюсь. Я пытаюсь скорректировать план до мелочей, прежде чем огласить его Миллисент. После стольких лет нашей совместной жизни мне все еще хочется удивлять и впечатлять свою жену, а это требует немалых усилий. Впечатлить Миллисент было непросто даже в молодости. Теперь же это почти невозможно.
Впрочем, я не играю в одни ворота. Много раз и Миллисент старалась меня впечатлить. Она пыталась это сделать, когда украсила нашу рождественскую елку кислородными масками, и на нашу пятую годовщину — когда надела на себя то же белье, что было на ней в первую брачную ночь. И на нашу десятую годовщину — когда она устроила нам небольшой отдых.