«Мы классно провели время, Тобиас. До скорой встречи!»
Тобиас. Он никогда не должен был обретать свою собственную личность. И не должен был спать с другими женщинами.
Мы с Миллисент придумали его вместе. Случилось это в ту редкую холодную ночь во Флориде, когда температура опустилась ниже пяти градусов. Между горячим какао и мороженым появился на свет Тобиас.
— Ты не можешь изменить свой внешний вид, — сказала мне Миллисент. — Я имею в виду, не пользуясь париком или фальшивой бородой.
— Я не ношу париков.
— Значит, нужно придумать что-нибудь другое.
Именно я предложил притворяться глухим. Всего за несколько дней до этого я проводил урок с одним глухим подростком, и для общения мы пользовались мобильниками. Мне это запомнилось, и я выдвинул такую идею.
— Замечательно, — сказала Миллисент и поцеловала так, как мне нравится.
А потом мы стали придумывать мне имя. Оно должно было быть запоминающимся, но не редким и необычным. Традиционным, но не слишком простым. Остановились мы на двух вариантах: Тобиас и Квентин. Мне захотелось называться Квентином — из-за прозвища от этого имени. Квент, на мой взгляд, звучало лучше, чем Тоби.
Мы долго спорили с женой, взвешивали все «за» и «против». Миллисент даже уточнила происхождение этих имен.
— Тобиас происходит от еврейского имени Товия, — вычитала она в Интернете. — А Квентин — от римского Квинтинус.
Я пожал плечами. Меня не волновала этимология.
— Квентин происходит от римского слова, означающего «пятый», — продолжила Миллисент. — Товия — библейское имя.
— А что он сделал в Библии?
— Сейчас посмотрим, — Миллисент прокрутила экран и сказала: — Он изгнал демона, чтобы спасти Сару, а потом взял ее в жены.
— Я хочу быть Тобиасом, — заявил я.
— Ты уверен?
— Кто не хочет быть героем?
В ту ночь родился Тобиас.
Не многие люди встречали его на своем жизненном пути — только несколько барменов и несколько женщин. Даже Миллисент с ним не общалась. Тобиас — это почти что мое альтер эго. У него даже есть свои собственные секреты.
Я не отвечаю на послание Аннабель. Я отключаю мобильник и снова прячу его в багажнике.
34
Рождество шесть лет назад.
Рори восемь, Дженне семь. И оба начали спрашивать, почему у них только одна бабушка и один дедушка. Я никогда не рассказывал им о своих родителях. Никогда не объяснял, кем они были и как умерли. Вопросы детей заставили меня задуматься над тем, как мне им лучше это преподнести. Что именно нужно сказать.
Как-то ночью я спустился на кухню в надежде на то, что набитый живот сделает меня достаточно сонным, чтобы справиться с бессонницей. Я начал доедать — прямо из сотейника — остатки запеканки с бобами. Холодной, но не слишком противной. Я еще не доел ее, когда на кухню зашла Миллисент. Она схватила вилку и уселась рядом со мной.
— Что тебя так напрягает? — спросила жена. И, зачерпнув вилкой большой кусок запеканки, уставилась на меня в ожидании.
Я никогда не вставал посреди ночи, чтобы поесть. Миллисент это знала.
— Дети расспрашивают о моих родителях.
Миллисент приподняла брови, но ничего не сказала.
— Если я совру им, что их бабушка и дедушка были расчудесными людьми, а они потом узнают правду, они меня возненавидят. Ведь так?
— Возможно.
— Но они могут возненавидеть меня и по любой другой причине.
— Только на время, — сказала Миллисент. — Думаю, все дети проходят этап, когда они во всем винят родителей.
— И как долго он обычно длится?
Жена пожала плечами.
— Лет двадцать?
— Надеюсь, за это время они поумнеют.
Я улыбнулся. И Миллисент тоже улыбнулась.
Я мог сказать детям, что мои родители плохо обращались со мной. Физически. Психически. Даже сексуально. Я мог сказать детям, что они меня били, связывали, прижигали сигаретными окурками и заставляли ходить в школу и обратно по дороге, поднимавшейся в гору. Но они этого не делали. Я вырос в прекрасном доме в прекрасном районе, и никто меня даже пальцем не трогал. Мои родители были утонченными, вежливыми людьми, которые могли скороговоркой перечислить хорошие манеры, разбуди их посреди ночи.
Но, вместе с тем, они были ужасными, холодными, бессердечными людьми, которым не следовало становиться родителями. Они отказывались понимать, что ребенок не в состоянии сосредоточиться на чем-либо одном.
Финальный аккорд прозвучал перед моим отъездом за рубеж. Когда я сказал родителям, что хочу отдохнуть от учебы в колледже и отправиться в путешествие, они дали мне энную сумму денег. Я купил билет с открытой датой вылета и выпил несколько дюжин рюмок. Энди и еще два приятеля решили присоединиться ко мне. Мы разработали спонтанный план и условились о дате вылета. И я не признался тогда ни им, и никому другому, что ужасно трусил.
За несколько часов до вылета я все еще паковал вещи, все еще решал, какие футболки мне взять с собой и понадобится ли мне теплая куртка. Я пребывал в диком возбуждении. Я смертельно боялся уезжать из Хидден-Оукса. Я боялся покидать свою детскую спальню, стены в которой были раскрашены так, что создавалась иллюзия, будто я нахожусь в синем небе, в окружении звезд. Я устал гадать о том, что было за ее пределами, за необъятной гладью океана. Я устал мечтать о дальних странах и решил увидеть их своими глазами.
Но в то же время я не представлял себе, что могло поджидать меня там. Я уже потерпел фиаско в теннисе. И не смог поступить в хороший колледж. Средненький теннисист, средненький студент. Что, если, и покинув родные края, я не смог бы себя обрести? Ну и ладно, — утешал я себя. — Все лучше, чем и дальше чувствовать себя сыном, которому не стоило рождаться.
Я искренне надеялся, что не вернусь больше домой и не увижу снова стен, окрашенных под небо.
Мои родители не повезли меня в аэропорт. Я вызвал такси, потому что постеснялся попросить друзей и их родителей захватить и меня. Была среда, утро. Мой рейс был рано, только начало светать. Я, моя мать со своей традиционной чашечкой кофе и мой отец, уже одетый, — мы все стояли в холле, на сверкающей плитке, в окружении зеркал. В вазе на столе в центре холла пылали ярко-оранжевые хризантемы. Над нашими головами лучи восходящего солнца играли с кристаллами люстры, отбрасывая на лестницу дивную радугу.
И в этот миг посигналил таксист. Мать поцеловала меня в щеку. Отец пожал мне руку.
— Па, я хотел…
— Счастливого пути, — произнес он.
Я сразу позабыл, что собирался сказать. И вышел из дома. Больше я родителей не видел.
В конечном итоге я не стал врать детям. Я сказал им, что их бабушка и дедушка погибли в нелепой автокатастрофе и оставили нас на многие-многие годы.
Я не рассказал им всего — только часть. Так посоветовала Миллисент. Мы вместе решили, что им сказать. Чтобы все выглядело официально, мы устроили семейное собрание. Ведь Рори и Дженна были еще такими маленькими. Возможно, это было не совсем честно по отношению к ним, но мы так решили.
Мы сели в гостиной. Дженна была уже в своей желтой пижаме с рисунком из воздушных шариков. Дочке нравились воздушные шарики, а сыну нравилось их хлопать. Темные волосы Дженны были острижены по подбородок, а лоб скрывала кокетливая челка, из-под которой сверкали любопытством темные глаза.
Рори был в тренировочных штанишках и синей футболке. Когда сыну исполнилось семь, он заявил, что слишком стар, чтобы носить пижаму. Мы сможем это пережить — решили мы с Милисент. И жена перестала покупать Рори пижамы.
Мне было тяжело смотреть на их крошечные, доверчивые личики и говорить, что иногда родителям лучше не заводить детей.
— Не все люди могут быть родителями, — сказал я. — Как и не все люди хорошие.
Первой отозвалась Дженна.
— Я уже знаю про незнакомцев, — сказала она.
— Не все в твоей семье хорошие. Или были хорошими, — продолжил я.
Сморщенные лица. Недоумение.
Я проговорил десять минут. Ровно столько мне потребовалось, чтобы объяснить своим детям, что их бабушка и дедушка не были хорошими родителями.
Вся ирония в другом: то, что я сделал с Холли и остальными, может обернуться для меня печальными последствиями. Как знать, может быть, в один из дней, Рори и Дженна заведут похожий разговор со своими детьми и скажут им то же самое обо мне и Миллисент.
35
Я предполагал, что на ДНК-анализ пряди Наоми уйдет больше недели. Возможно, потому что в кино такие тесты всегда делаются очень быстро, я считал иначе. На настоящий анализ ДНК действительно требуются месяцы. Но не на предварительные тесты. И не тогда, когда полиция пытается разыскать женщину, которая еще, возможно, жива.
ДНК-анализ показывает: с вероятностью более 99 процентов волосы принадлежат Наоми.
Кекона — единственная, кто сообщает мне эту новость. Наши регулярные уроки тенниса превращаются в курсы криминалистической экспертизы, потому что теперь ее хобби — это телерепортаж и документальные фильмы и о настоящих преступлениях. А в них исчезновение и/или убийство женщин — частые темы.
— Всегда молодые, красивые и в основном невинные, — говорит Кекона, перечисляя характеристики жертв, ставших героинями подобных программ. Она попивает кофе, и я подозреваю, что это — не первая ее чашка. — Хотя есть сюжеты и с проститутками — в качестве поучительных историй.
— И что потом? — спрашиваю я.
— Что вы имеете в виду?
— Что происходит потом, после того, как исчезает молодая, красивая и в основном невинная женщина?
Кекона поднимает вверх обе руки, как будто пытается успокоить расшумевшуюся аудиторию.
— Вариант первый — бойфренд. Потому что он — ревнивый собственник. Либо бывший бойфренд, который тоже — ревнивый собственник.
— Разве это один вариант?
— Да. Вариант второй — незнакомец. Это может быть психопат/ сталкер/ социопат/душевнобольной человек/серийный убийца. Кто-то из них.