На следующий день я снова наблюдаю за синей точкой.
Миллисент отвозит детей в школу, но забираю их оттуда я. А жена в это время находится в доме в коттеджном поселке Уиллоу-Парк. Сегодня она также заезжает в офис, но на ланч не останавливается. Она по-прежнему остается в пределах небольшого радиуса, кружа в основном по тем районам, в которых продает дома.
В отличие от Миллисент, полиция расширяет свою зону поисков. Ночью, когда жена засыпает, я просматриваю в телефоне новости. Я делаю это в ванной, потому что, пойди я в гараж, мой сын подумает, что я опять изменяю его матери.
Джош теперь начинает свои репортажи с количества дней, миновавших с исчезновения Наоми. Он называет это «Отсчетом». С той пятницы, 13-го, прошло уже двадцать два дня. И Джош до сих пор объезжает с полицией заброшенные дома, сараи и бункеры. Эксперт говорит, что это бесполезно. Потому что Оуэн тоже смотрит новости и, значит, он не будет держать Наоми в заброшенном здании, сарае или бункере. Тем более что женщину можно прятать где угодно. В гостиничном номере, в складском контейнере. В уборной.
Репортаж длится всего несколько минут. Раньше он занимал половину новостного выпуска. Но интерес к этой истории начинает угасать — ведь ничего нового не происходит, и Наоми — больше не хорошая, добрая девушка. Она — испорченная, развратная девица. Свидетельств тому масса.
А я загипнотизирован синей точкой. За все годы нашего брака я никогда не интересовался тем, сколько времени требуется Миллисент на показ жилья, сколько домов в день она осматривает или сколько времени уходит у нее на ланч. Теперь, когда я слежу за ней, все это меня сильно интригует.
Я проверяю приложение при каждом удобном случае. До и после уроков тенниса, сидя в машине, находясь в клубе или запершись в своей комнате. Никаких намеков на Наоми. Миллисент не наведывается в странные здания или заброшенные строения. Все дома, которые она посещает, выставлены на продажу. Она заезжает в магазины, в школу, в банк для совершения заключительных сделок. По прошествии четырех дней я озадачиваюсь: а может, Наоми уже мертва?
От этой мысли мне становится тревожно. Но, с другой стороны, это, пожалуй, — лучший вариант.
Если Наоми умерла и не будет найдена, история с Оуэном рано или поздно заглохнет.
А стоит Оуэну исчезнуть из новостных репортажей, и он больше никогда не вернется.
Только вот Триста не воскреснет. Но с этим уже ничего не поделаешь. Зато Дженна перестанет бояться. Она больше не будет думать об Оуэне Оливере.
А потом, через год, об Оуэне вспомнят репортеры. Годовщину истории отметят документальными фильмами, специальными новостными выпусками и драматичными роликами, воссоздающими вероятный сценарий происшедшего. Но ничего нового с экранов телевизоров нам не сообщат. Мы услышим о Наоми от ее мужчин с искаженными голосами.
А затем Оуэн канет в Лету. И Наоми вместе с ним.
Дженна будет уже на год старше, ее начнут интересовать мальчики. Ее волосы отрастут, и она не станет больше прятать под матрасом нож.
С течением дней я начинаю укрепляться в своем предположении: Наоми мертва, и Миллисент не посещает ее и не пытает. У полиции до сих пор ничего нет. И все, что мы с женой сделали, со временем — когда все позабудут про эту историю — поблекнет и в нашей памяти.
Я уже с улыбкой наблюдаю за синей точкой. Миллисент возвращается после обеда домой, высаживает детей, а потом снова куда-то уезжает. Она останавливается у кофейни, и я знаю, что она закажет латте с ванилью.
Я настолько увлечен слежкой за синей точкой, что пропускаю специальный выпуск новостей. А в нем какая-то женщина утверждает, что на нее напал Оуэн Оливер Рили.
40
Впервые я слышу об этой женщине в супермаркете. Телеэкран вмонтирован над автоматом с содовой, он виден всем посетителям магазина и даже отражается в зеркалах безопасности. Но я не обращаю на него внимания, пока в кадре не появляется Джош. Он говорит, что встретился с женщиной, которая утверждает, будто на нее напал Оуэн Оливер Рили.
Она не согласилась дать интервью телерепортерам, даже с искаженным голосом. Пока что в их распоряжении имеется лишь копия ее заявления в полицию. На экране появляется текст, и женский голос за кадром зачитывает его:
«Во вторник ночью я стала последней жертвой Оуэна Оливера Рили. Но Божьей милостью я убежала от него. Я — парикмахерша. После работы мы все пошли в бар через дорогу. Потом я оказалась в баре на Мерсер-Роуд, но решила не засиживаться там, а пойти домой, потому что на следующий день мне нужно было выходить на работу. Дело было около одиннадцати вечера. Я это помню, потому что кто-то назвал это время, и я подумала, что лучше пойти домой. И ушла из бара. А припарковалась я на заднем дворе. Там не было темно, потому что горели фонари и луна светила очень ярко. Наверное, было полнолуние, я не проверяла. В общем, было достаточно светло, чтобы я могла сама найти дорогу. Об Оуэне я даже не думала. Мне и в голову не приходило думать о нем.
Я была в паре шагов от своей машины, когда ощутила рывок. Как будто моя сумка за что-то зацепилась лямкой. Рывок был слабым, я не испугалась. Я просто остановилась и потянула сумку. Ее действительно что-то держало. Тогда я обернулась.
Он стоял позади меня, сжимая в руке лямку моей сумки. Вот что ее держало. Рука Оуэна.
Я уверена, что это был он, хотя его кепка была надвинута так низко, что закрывала почти половину лица. Я до сих пор вижу перед глазами его рот. Его улыбку. Ее сейчас узнает каждый — во всех новостях показывали тот старый снимок с его ухмыляющейся рожей. Вот так я и догадалась, что это был именно Оуэн. Я выпустила сумку и дала деру.
Но далеко я не убежала. Оуэн меня схватил. Именно тогда я получила все эти царапины, стараясь вырваться из его цепких лап. Но мне это не удалось, потому что он оказался очень сильным. И каждый раз, когда я пыталась двигаться, он только сильнее сжимал свою хватку.
Я осталась жива только благодаря своему телефону. Мне позвонил брат, я это поняла по звонку. Я персонализировала все входящие вызовы, потому что хочу знать, кто мне звонит, понимаете? Так вот, вызов от брата звучит как взрыв, потому что он у меня такой — большой взрыв. В его жизни всегда что-нибудь случается, и тогда он звонит мне. Но я больше не хочу его за это винить. Ведь из-за его взрывной жизни и этого звонка я все еще жива. Звук взрыва был такой громкий, что Оуэн подпрыгнул и обернулся. Думаю, он и в самом деле подумал, будто что-то взорвалось.
Я рванулась и побежала прямиком назад в бар. А он за мной не побежал. Не думаю, что он понял, что никакого взрыва не было. Возможно, он до сих пор думает, что что-то взорвалось».
На этом заявление заканчивается. Хотя в новостях могли зачитать только его часть. Текст исчезает с телеэкрана, на нем снова появляется Джош. Он стоит на парковке за баром на Мерсер-Роуд. Я не был в этом баре с двадцати лет. А в те времена в нем не обслуживали по карточкам.
Джош выглядит серьезным. Печальным. Лучше, чем раньше — потому что он больше не испытывает возбуждения от ужасного преступления. Он озвучивает имя женщины, подвергшейся нападению Оуэна — Джейн Доу.
— Простите…
Мимо меня проскальзывает пожилая женщина. Я все еще стою в зале супермаркета, рядом с автоматом с содовой, и пялюсь на экран. Единственный человек, который кроме меня на него тоже смотрит, — это парень за кассой. Той самой, за которой я привык видеть Джессику. У этого парня лысая голова, и она смешно блестит под флуоресцентными лампами.
Он переводит на меня взгляд и мотает головой, словно хочет сказать: «Разве это не ужасно?»
Я киваю ему, а потом покупаю свой обычный кофе и пакетик чипсов.
Жизнь с Миллисент всегда была такой. Идет себе и идет своим чередом. Бывает, подворачивается случайная колдобина на дороге, но в целом езда довольно ровная. А потом вдруг земля разверзается в пропасть. И эта пропасть настолько широка, что способна поглотить всех и вся. Иногда в ней таится что-то хорошее. А иногда нет. Сколько таких пропастей я уже повидал на своем пути!
Так было, когда жена мне сказала, что Холли жива. Потом, когда она огрела Робин по голове вафельницей. И когда воскресила Оуэна.
В такие моменты мне казалось, что пропасть становится шире самой земли.
А иногда разверзавшаяся пропасть была просто большой. Но достаточно большой, чтобы поглотить меня. Как тогда, когда Миллисент забрала детей и исчезла на восемь дней после того, как я явился домой пьяным.
Бывают на нашем пути и трещины. Некоторые больше других. Именно такими были трещины, когда Дженна спрятала под матрасом нож или Триста покончила с собой. Трещины бывают разного размера — длинные, короткие, разной ширины. Но они все — последствия разверзшейся пропасти.
Первая случилась в день нашей свадьбы.
Мы с Миллисент сыграли ее в доме ее родителей, на поле в окружении кинзы, розмаринов и душицы. На Миллисент было тонкое, практически просвечивающее белое платье до щиколоток. А на голове — венок из лаванды и бледно-желтых нарциссов. На мне — брюки цвета хаки, подвернутые по лодыжки, и белая рубашка, не застегнутая на последнюю пуговицу. И мы оба ходили босые. Все было здорово, пока не перестало таким быть…
На нашу свадьбу явились восемь человек. В их числе были трое парней, с которыми я летал за океан, включая Энди без Тристы (они уже встречались, но еще не поженились, и Энди не готов был подавать ей такую идею). Были также родители Миллисент, Эбби и Стэн, и ее школьная подруга, жившая по соседству с ними.
Венчание было символическим — простой ритуал. Ни я, ни Миллисент не были религиозными. Мы собирались зарегистрировать наш брак в загсе в Вудвью в грядущий понедельник. А пока что венчались «понарошку», и роль священника играл отец Миллисент. Стэн выглядел очень официально в однотонной рубашке, застегнутой на все пуговицы, и с прилизанными гелем седыми волосами. Он встал на фоне травных полей с книгой в руках. Нет, не Библией, а обычной книгой. Но произнес верные слова: