По телевизору выступает еще один профайлер. У него невероятно гнусавый голос, отчего мне даже хочется переключить канал. Но я этого не делаю.
— Степень истязаний может напрямую соотноситься со степенью гнева, который убийца испытывает по отношению к жертве. Например, ожоги на теле Наоми указывают на то, что убийца разъярился на нее по какой-то причине. Возможно, она что-то не то сделала. Возможно, напомнила ему кого-то. Вряд ли мы сможем это узнать, пока убийца не будет пойман.
После этих слов я переключаю канал. И вижу призрак. Свой призрак.
Петру.
67
Она не только жива, она выглядит иначе. Более стильно. Не так много макияжа и меньше показного блеска. Как будто она провела последнюю пару дней, совершенствуя свой имидж. Ее голубые глаза теперь более выразительные и сосредоточенные, а ее прежде непримечательные волосы переливаются и эффектно уложены.
Я вспоминаю ее квартиру, ее кровать. Кота по кличке Лайонел. Ей нравится цвет зеленого лайма, она любит ванильное мороженое и не может поверить, что мой любимый топпинг на пицце — ветчина.
А еще я помню тон ее голоса, когда она спросила, действительно ли я глухой. Тот же голос звучит сейчас по телевизору. Подозрительный. Обвиняющий. И слегка уязвленный.
— Я познакомилась с Тобиасом в баре.
Когда репортер спрашивает, почему она медлила столько дней с интервью, Петра колеблется. Но потом признается:
— Потому что я с ним спала.
— Вы с ним спали?
Она кивает, понурив голову от стыда. За то, что переспала с первым встречным мужчиной, или за то, что выбрала меня. Я не знаю. Возможно, из-за того и другого.
Поначалу репортеры выставляли меня просто больным, помешанным психопатом/серийным убийцей. Теперь я — больной, помешанный психопат/ серийный убийца, который изменяет своей жене. Как будто у людей мало поводов меня ненавидеть.
Если бы они знали, где я нахожусь, они бы выстроились в очередь с вилами. Но они не знают, где я прячусь. И потому я до сих пор сижу здесь, у Кеконы, смотрю телевизор, ем дерьмовую пищу и жду, когда меня разыщет полиция или Кекона вернется домой.
Появившись из ниоткуда, Петра занимает весь эфир. Она врет об одних вещах, рассказывает правду о других. С каждым интервью история обрастает все новыми подробностями, а моя депрессия становится все глубже и глубже.
У меня все еще случаются моменты, когда я думаю, будто могу что-то сделать. И тогда я часами копаюсь в этом чертовой планшете, надеясь откопать там что-то новое. Возможно, видео с Миллисент в подвале церкви или список женщин, намеченных ею в жертвы.
Когда я не делаю ничего полезного, я бесполезен. Комок ненависти и жалости к себе. Недоумевающий, зачем надо было вообще жениться. Эх, если бы я не увидел тогда Миллисент! И не подсел бы к ней в самолете! Возможно, я бы не превратился в того, кем я стал сейчас без нее.
А когда я не вязну в зыбучем песке депрессии, я пялюсь в телевизор. И внушаю себе, что все, о чем там говорят, меня не касается, что это проблемы другого человека.
Интересно — насколько сильно меня ненавидят дети? И что обо мне думает доктор Беж? Бьюсь об заклад, что он считает меня источником всех ее проблем. Ни Оуэна, ни Миллисент, а именно меня. И пытается убедить в этом мою дочь.
Снова звонит Энди.
— Я виделся с твоей женой, — сообщает мне он.
— Что???
— Я был у вас дома и виделся с твоей женой, — повторяет Энди.
— Зачем?
— Послушай, я пытаюсь тебе помочь. Не то чтобы я желал находиться в одной комнате с этой женщиной. Так я ее называю, — говорит Энди. — У нас с Миллисент много общего. Мы оба потеряли свои вторые половинки.
Только я пока что не умер.
— Дети дома были?
— Да, я видел их обоих. С ними все в порядке. Может, немножко психованные от того, что целыми днями сидят дома. Пресса и все такое…
— Они что-нибудь обо мне говорили?
Пауза.
— Нет.
Наверное, это хорошие новости. Но все равно обидно и больно.
— Послушай, — говорит Энди. — что бы ни собирался предпринять, лучше с этим не тянуть. Миллисент сказала, что хочет забрать детей и уехать отсюда навсегда.
Это было бы понятным поступком для женщины, узнавшей, что ее муж — серийный убийца.
— Она не сказала куда?
— Нет.
— Я бы удивился, будь иначе.
— И еще кое-что, — говорит Энди.
— Что?
— Если бы я не пообщался с тобой до того, как о тебе заговорили в новостях, я бы, наверное, тебе не поверил. Особенно после того, как встретился с Миллисент и увидел, как она выглядит.
— А как она выглядит?
— Она совершенно опустошена и надломлена.
Последние слова Энди меня расстраивают. Никто не хочет мне верить на слово. Без доказательств.
Чем больше времени проходит, тем глубже я погружаюсь в кресло Кеконы. Перед глазами проплывают образы с телеэкрана: Линдси, я, Петра, Джош. Он говорит, говорит без умолку и постоянно все повторяет. Вскрытие. Удушены. Со следами истязаний. Мне кажется, что он произнес эти слова тысячу раз.
На тысячу первый я выпрямляюсь в кресле.
Потом вскакиваю и начинаю носиться по дому Кеконы, отбрасывая в сторону свои вещи, в поисках планшета Миллисент.
Она заходила на медицинские сайты в поисках информации о детских заболеваниях. Но, возможно, и для чего-то еще. Может, я что-нибудь упустил.
Если бы я собирался длительное время истязать человека, но не убивать его, я бы сначала изучил, как это делать. И начал бы я с просмотра телесных повреждений на медицинских веб-сайтах.
Как бы глупо я себя ни чувствовал, надеясь, что свидетельства подобных поисков могут сохраниться в планшете, я решаю проверить все еще раз. Потому что представляю, каким глупцом я бы себя почувствовал, если бы не стал этого делать… а доказательства все-таки оказались в планшете.
Я нахожу его в столовой Кеконы — на столе, достаточно большом, чтобы за ним разместились шестнадцать человек. И этот стол кажется мне вполне подходящим, чтобы за него сесть и изучить планшет жены в очередной раз. Я проверяю каждый сайт, ищу хоть что-нибудь о пытках и удушениях, об ожогах горячей водой и маслом, о внутреннем кровотечении и порезах на веках. И даже об ожогах окурками, что абсолютно нелепо, поскольку Миллисент отказывается даже приближаться к курящему.
И, конечно, я ничего не нахожу.
Жена читала, как долго лечится растянутое сухожилие. И искала информацию о желудочно-кишечных расстройствах — об их причинах и принимаемых в таких случаях мерах.
И больше ничего.
Ничего об истязаниях и физических увечьях, ничего полезного. Мне не стоило надеяться, что я что-то накопаю.
В сердцах я отталкиваю планшет, и он скользит по столу. Моя мгновенная реакция — проверить, не поцарапал ли он обеденный стол Кеконы. Как будто это важно! Но я все же проверяю. Встаю и осматриваю стол, проводя пальцем по дереву. И в этот миг мое внимание привлекает что-то на экране планшета.
На нем все еще высвечивается страница о расстройстве желудка. Справа — список возможных причин. И одна из строчек выделена не синим, а красным цветом. Потому что ссылка по ней была кликнута.
Глазные капли.
68
Тетрагидрозолин — активный ингредиент в каплях для глаз, избавляющий их от покраснения. Но если такие капли проглотить в большом количестве, это может вызвать серьезные проблемы. Они понижают кровяное давление и могут привести некоторых людей даже в кому. Или убить их.
А вот прием внутрь малого количества препарата вызывает расстройство желудка и рвоту. Без повышения температуры.
Глазные капли принадлежат Миллисент.
И она давала их Дженне.
Нет!
Невозможно!
От этой мысли мне становится физически плохо. Дженна — наш ребенок, наша дочь. Это не Линдси или Наоми. Она — не та, кого можно истязать.
Или та? Может быть, Дженна ничем не отличается от Линдси или Наоми? Для Миллисент?
У моей дочери нет проблем с желудком.
У нее есть мать, которая ее травит.
У меня возникает острое желание убить Миллисент. Пойти домой, убить свою жену и покончить со всем этим. Настолько я разъярен.
Это совсем другое чувство. Раньше я никогда не думал прямо: «Я хочу убить женщину» или даже «Я хочу убить именно эту женщину». Мое желание было не столь четко сформулированным. Оно было связано с Миллисент, касалось нас обоих. И то, чего я ждал от его исполнения, было намного сложнее.
Теперь все просто. Предельно просто. Я хочу, чтобы моя жена умерла.
Я направляюсь к входной двери без шляпы, без всякой маскировки и без какого бы то ни было оружия. Я разъярен, я переполнен отвращением, и меня не волнует, есть ли у меня план. Моя рука уже сжимает дверную ручку, когда я сознаю, насколько я глуп. Насколько глупым я был всегда.
Я, наверное, мог бы пробраться по Хидден-Оуксу, не будучи замеченным. Большинство людей полагают, что я в бегах, а не скрываюсь с ними по соседству. И я мог бы зайти в свой дом — ведь у меня имеется от него ключ.
А там, в моем доме — моя жена. Которая, как я убедился — монстр. Как самый настоящий Оуэн.
А еще там мои дети. И они считают убийцей меня, а не Миллисент. Для них монстр я. И все, что я увижу, — это их реакцию, когда я убью их мать.
Я не открываю дверь.
И план мне не нужен. Мне нужны доказательства, улики. Потому что в телерепортажах уличают пока только меня.
Моя ДНК. Хотя это и не должно было стать для меня «сюрпризом», но Миллисент не перестает меня поражать. Я говорил это с момента нашего знакомства.
Ей удалось оставить образцы с моей ДНК по все церкви Хлебов Жизни. Мой пот обнаружен на входной дверной ручке, на замке в подвале и даже на лестничных перилах. Как будто у жены была целая бутылка с моим потом, и она разбрызгала его повсюду.
Пятнышко моей крови найдено на полках у стены.
На наручниках тоже пот.