Я покачала головой и подалась назад:
— Да нет, тут похуже.
— Кто-нибудь хочет чашечку? — крикнула Джози, не давая мне выложить всю историю Робу.
— Иду! — громко сказала я. — Пойди присядь на минутку. Полегчает.
— Так ты скажешь, что случилось-то?!
Я закусила нижнюю губу и поскребла ногтями сухую кожу на руке. Тревоги последних дней наконец настигли меня в полной мере, вызывая физические изменения. Недостаток сна, постоянное беспокойство и куча дел, вдруг появившихся у меня на позднем сроке беременности, привели лишь к тому, что на коже возникло раздражение, под глазами — огромные круги. Я даже немного похудела.
— Давненько не виделись, Хартли. — Мы вошли в кухню, и Джози поставила на стойку кружку свежезаваренного чая. — Что я вижу, это седина? Да ещё и гусиные лапки?! — Она показала на его глаза.
Роб хлопнул Джози по руке, но не смог скрыть улыбку:
— Ага, а эти прекрасные усы замечаешь?
— Наглая ты задница! — Джози картинно закатила глаза, повернувшись ко мне.
Я одними губами произнесла «спасибо» за то, что она помогла успокоить его. В горле у меня было по-прежнему сухо, как в пустыне: я всё-таки жутко боялась рассказывать Робу о происшествии в лесу.
— Они ведь решат, что это моих рук дело. — Тот протяжно и тягостно вздохнул. — Они подумают, что это я издевался над собственным сыном. У них всегда все мысли в эту сторону.
— Они что, совсем придурки? Ты же служил! У тебя алиби — надёжнее не придумаешь! — заверила я. Я и понятия не имела, о чём он переживает.
— Знаю, но они-то пока об этом не знают! Они решат, что я скрывался где-нибудь или что-то в этом роде, или даже что у меня был сообщник-психопат. Они всегда первым делом записывают в преступники отца. — Он сделал глоток чая. — К чёрту всё это! Не хочу больше об этом думать. Что ты хотела мне сказать? Хорошие новости? Плохие? Насильника поймали?
— Да нет, правда, не хорошие и не плохие… — Я поставила кружку на стол и рассказала Робу о том, как мы водили Эйдена в лес. Я избегала смотреть прямо на него, но периферическим зрением видела, как он стал раскачиваться на табуретке, а потом замер с выпрямленной спиной.
Конец моего повествования растворился в гробовой тишине.
— Я сорвалась, — виновато сказала я, пряча лицо в ладони.
— Всё в порядке, Эм, — успокоила меня Джози.
— Нет, не в порядке! — Роб довольно сильно стукнул кружкой по столу. — Почему ты мне ничего не сказала?! Почему не позвонила, а? Ты в курсе, что на свете существует долбаный телефон, Эмма?
— Говори тише. Эйден в соседней комнате, и меньше всего ему нужно слышать твои гневные тирады, — сказала я.
— Да, я знаю, но я вне себя, понятно? Я, чёрт возьми, очень зол, потому что ты взяла нашего сына и решила забацать чёртову реконструкцию того дня, когда он смог выбраться из десятилетнего плена!
— Всё как-то очень быстро пошло. Мы хотели сделать всё с как можно меньшим количеством народа, мне сказали, что лучше, чтобы я была одна. Я знала, что если скажу тебе, ты обязательно пожелаешь участвовать.
— А-а, так ты знала?! То есть ты у нас телепат, мысли чужие читаешь? Надо будет, чтоб ты как-нибудь продемонстрировала этот фокус!
Я покачала головой. Сколько воды утекло, а его дурацкая привычка выходить из себя никуда не делась.
— Не будь ребёнком, Роб!
— Ребят, — вмешалась Джози. — Помните о главном. Ребёнок в соседней комнате, который смотрит кино, — это всё, что сейчас имеет значение.
— Именно, — сказал Роб. — И поэтому ты поступила неправильно, Эмма. Неужели ты этого не понимаешь?
Он поднялся со стула, и до меня дошло, что я совершила огромную ошибку, выбрав именно этот момент, чтобы рассказать Робу о случившемся утром. Он был слишком взвинчен, слишком встревожен. Он был на грани, и мне следовало бы принять это во внимание.
— Прости.
Но он больше меня не слушал.
— Думаю, мне стоит взять его к себе домой. Это будет лучше всего. Ты не в себе, Эмма. Ты творишь чёрт-те что. Ты, мать твою, пыталась затащить Эйдена в лес! Да ещё репортёры около дома. Так что лучше ко мне.
Теперь и я встала на ноги.
— Ещё чего! Так легко я не сдамся! Он мой сын, и он будет у меня дома…
— Но и мой тоже! — Роб широко распахнул глаза, в которых появилась мольба, как у маленького мальчика. С одной стороны, от одного его присутствия на кухне у Барратов было не по себе, но с другой, что-то в нём напоминало большого ребёнка. В нём всегда была какая-то детская беззащитность.
— Я не об этом. Я его мать…
— Вот оно что. К этому всё сводится. Мать. Я прекрасно помню весь этот балаган, устроенный в прессе десять лет назад, на всех фото была только ты! Бедная, убитая горем мать. Отцам горевать не разрешается, да? Во всяком случае, так, как матерям. Такая роскошь, как убитость горем — она исключительно для матерей. Все права у матерей, и при этом им ещё и позволено лажать ровно столько, сколько им заблагорассудится!
— Это несправедливо, Роб, — возразила Джози.
Я нервно потёрла руки, отчаянно пытаясь стереть с них то, что случилось утром. Он в некотором смысле был прав. Мать, сломленная ударами судьбы, — это было в порядке вещей. Возможно, мне слишком долго позволили горевать после исчезновения Эйдена, но на этот раз я не имела на это права. Мне ни в коем случае нельзя было снова терять над собой контроль.
Я уже открыла рот, чтобы дать достойный ответ на его упрёки, но мгновенно сбилась с мысли, услышав странный высокий звук, доносившийся из гостиной. Остаётся только догадываться, что было написано у меня на лице, когда я спрыгнула со стула и устремилась из кухни. Роб так и уставился мне вслед с вопросом, застывшим на губах, наблюдая, как я, не вполне вписавшись в проём кухонной двери, ударилась бедром о дверную коробку, а ноги в носках заскользили по гладким деревянным половицам.
Добравшись до гостиной, я чуть не задохнулась. Эйден сидел ровно там, где мы его и оставили, но смотрел уже другой фильм — «Коты-Аристократы» — с выключенным звуком. Он обернулся на меня, когда я вошла, но не сказал ни слова. Даже звука не издал.
Позади меня послышались шаги, и в гостиную вошёл Роб:
— В чём дело?
— Мне показалось… мне показалось, что он поёт.
16
Три часа спустя я позвонила Джейку и сказала, что возвращаюсь домой. Джози любезно сделала нам несколько сэндвичей и ещё пару чашек чая, хотя на самом деле после выдавшегося денёчка мы все мечтали о водке с кока-колой. Роб успокоился и посмотрел ещё один диснеевский мультик, а потом мы договорились оставить всё как было: то есть Эйдена у меня, но при оповещении друг друга обо всех событиях. Мы были лишь в начале пути, никто не знал, насколько хорошо или плохо он закончится, но понятно было одно: будет трудно, и мы нужны друг другу.
А мне, кроме всего прочего, был нужен Джейк. Я уже передумала о массе вещей, о которых хотела ему рассказать, и о другой куче вещей, о которых мне хотелось бы знать его мнение. Одним из таких был вопрос о том, нужна ли нам помощь во взаимодействии с прессой: никто из нас в этом не разбирался. Видит Бог, в первом столкновении с журналистами я потерпела неудачу. Вздрогнув, я вспомнила заголовки таблоидов. У Роба остались одни воспоминания об этом, у меня же были совсем другие. «Мама-тинэйджер не уследила за малышом Эйденом», «В ночь перед наводнением молодая мамаша прилично выпила» — они основательно прочесали все мои страницы на MySpace и Facebook, вытащив на свет все фотографии с друзьями, какие смогли найти. О том, что Эйден, заботливо укутанный, мирно спал у себя в кроватке под присмотром бабушки и дедушки, не было сказано ни слова. Как не было на фото и того, как я вожу Эйдена на прививки и кормлю грудью в ранний утренний час.
Но нет, я у них была «молодой» мамой или даже «мамой-подростком», хотя на момент исчезновения Эйдена мне было двадцать четыре. Если ты молодая, значит, ты точно плохая — вот что они хотели сказать на самом деле. Я плохая мать, и только я одна виновата, что он убежал из школы.
Бедную Эми Перри тоже крепко посадили на крючок. Даже нашли нашу совместную фотографию в местном пабе с пинтами пива в руках. Мы были «гулящей парочкой», позволяющей себе наслаждаться жизнью, несмотря на смерть ребёнка. Вот что они имели в виду, на что намекали. Да, я способна сойти с ума от горя. Я могла находиться в подавленном состоянии, в отличие от Роба, но меня преследовали за то, что я отказывалась прикрывать ноги, когда я была подростком, а теперь устраивали выволочку за то, что у меня была личная жизнь, несмотря на сына-младенца.
Я ненавидела их. Ненавидела почти так же сильно, как и того, кто похитил Эйдена много лет назад. Я продолжала ненавидеть их, свернув на свою улицу и увидев какой-то всё ещё торчащий у дома фургон, хоть я и выждала, пока сядет солнце, в надежде, что нам удастся проникнуть в дом незамеченными.
Сворачивая на подъездную дорожку к дому, я затаила дыхание. Сердце колотилось, а рука, которой я отстегнула ремень безопасности, дрожала.
— Держись рядом со мной, Эйден, ладно?
Я была взволнована гораздо сильнее него — просьба сохранять спокойствие была для него абсолютно неактуальна. Утренние события, казалось, ушли в прошлое, и он, по крайней мере, был теперь немного более расслаблен, а вот я на всю оставшуюся жизнь запомню гримасу ужаса на его лице в тот момент, когда мы стояли на окраине дремучедолинского леса. Я глубоко вздохнула и открыла дверь машины, под ногами захрустел гравий.
— Миссис Прайс-Хьюитт, Саймон Гэри из «News of the World». Не хотели бы вы рассказать о том, что случилось с Эйденом?
— Нет, спасибо.
Я торопливо обошла вокруг машины, избегая взгляда невысокого лысого мужчины, следующего за мной по пятам.
— Где находился Эйден всё это время?
Я плотно сжала зубы, открыла дверь пассажирского сиденья, где сидел Эйден, и взяла его за руку. Хорошо хоть нет ни фотографа, ни оператора.
— Что с ним произошло? Где он был?