Как только дверь за ней закрылась, я углубилась в чтение и оторвалась от газет, лишь когда услышала, как Джейк вставляет ключ в дверной замок. За это время я прочитала обо всех возможных версиях того, что могло случиться с моим сыном, включая самые невероятные. Его совершенно точно похитил некий «педофил-садист» и держал у себя в темнице на цепи в качестве «секс-раба», а я в это время шлялась чёрт знает где с бокалом шардонне в руке. Приговор сопровождался фотографией, на которой мы с Джейком были запечатлены во время медового месяца с улыбками довольных котов на физиономиях. Не обошлось и без фотографий Роба, которого местный писака снабдил эпитетом «тупой гопник». Джейка же характеризовали как учителя с сомнительной квалификацией и тёмным прошлым, который оставил предыдущее место работы в школе в целом облаке подозрений в недозволенных отношениях с несовершеннолетними школьницами.
Пресса была достаточно осторожна в формулировках, чтобы избежать каких бы то ни было обвинений, но авторы статей знали, что делают. Намёки были вполне прозрачными. Если мой муж мог запросто присунуть молоденькой девушке, то на что ещё он был способен? Ну и обо мне, конечно, отзывались не лучше. Напоминали, что я снова беременна, причём от мужчины, которого, без всяких на то доказательств, записали в извращенцы, мой первый парень, по-видимому, промышлял тёмными делишками, а сама я в своём нынешнем состоянии не вылезаю из тусовок — ну конечно, что ещё ждать от «молодой да неопытной».
Заслышав звук открываемой двери, я тут же свернула все газеты.
— Есть кто дома? Тихо-то как. О, привет, Эйден! Дениз. Можно было бы и звук включить, вообще-то. Вот так. А где мама? Ладно, сам найду. — Зайдя на кухню, Джейк поприветствовал меня вялым взмахом руки и поставил свой портфель на стол. — Сэм Саттон наконец-то удосужился сдать домашнее задание, о котором я тебе рассказывал. Тянул неделю, а теперь рассчитывает на оценку. Смешно! Я вообще-то могу к директору пойти. А чем ты занимаешься, ты… — Джейк посмотрел на разложенные на столе газеты. — Упс…
— Упс? Это всё, что ты можешь сказать?! — требовательно сказала я, опустив руки и сжимая и разжимая кулаки.
— Я ведь говорил, что тебе следует почитать прессу, — сказал он, выговаривая мне, словно ребёнку. — Ты должна понимать, что происходит. Должна знать, какую ложь они распространяют.
Тактично покашляв, в дверном проёме возникла Дениз с курткой в руках:
— Я, пожалуй, пойду на сегодня. Звоните, если понадоблюсь.
Я ждала, пока Дениз не покинет кухню, и сердце у меня колотилось что есть силы. Как только дверь закрылась, я снова вцепилась в Джейка:
— Это какую же? Не вот эту ли? — Я продемонстрировала ему газетную полосу с фотографией Джейка, обнимающего молодую девушку. — Это не ложь, Джейк. Это настоящее фото, и на нём ты лапаешь какую-то пигалицу!
— Лапаю?! Да ты сошла с ума! Это был конец учебного года, и она захотела сфотографироваться со мной перед тем, как уехать на экзамены в колледж. Они находят порок там, где его нет. Честно говоря, я думал, что моя чёртова жена будет на моей стороне.
Его повышенный голос вызвал во мне тревожную волну, прокатившуюся вдоль позвоночника. Вероятно, причиной тому был его всегда такие мягкие интонации, на фоне которых слышать ноты ярости было страшновато. Я сразу почувствовала себя плохо.
— Джейк, я в шоке от того, что прочитала. Почему ты не предупредил меня об этом раньше?
— Я пытался, но ты застряла в своём маленьком мирке с Эйденом. Ты такая наивная, Эмма! То, что было в прошлый раз, тебя ничему на научило. Как тебя тогда называли, шалавой? Повесили на тебя ярлык потаскушки только за то, что забеременела в восемнадцать.
— Ну, не настолько уж плохо всё было, — заметила я. — Писали просто, что я плохая мать, причём вывод такой сделали исключительно на основании моей молодости. — И я их за это ненавидела лютой ненавистью. А вот таких уничижительных эпитетов, как «шалава», я что-то не припоминала. Что это, выдумка Джейка? Или он больше моего вчитывался в газеты? Или я всё позабыла? Чёрт его знает…
— Нет-нет-нет, ты всё неправильно помнишь! Эти лживые писаки сделали из тебя маленькую шлюшку, а на самом деле в школе ты была примерной девочкой. Это всё было дико несправедливо! — Джейк мерил шагами кухню, и над бровями у него проступили капельки пота, день был довольно прохладный. Что это ему так жарко? Ботинки и пальто ведь он уже снял.
— Джейк, ты выпил?
Он повернулся ко мне лицом, слегка покачиваясь и для страховки держась за спинку стула:
— Нет!
— Не ври мне!
— Ну… я пропустил стаканчик по дороге домой.
— Думаю, ты пропустил побольше, — покачала головой я. — Может, тебе стоит пойти в кровать и выспаться? Поговорим обо всём утром.
Но Джейк больше меня не слушал. Он стал вытаскивать из кухонных шкафов неизвестно сколько стоявшие там бутылки виски, большинство из которых было ещё запечатано. Это были позаброшенные подарки на Рождество — те, что обычно собирают пыль в задних рядах обильного домашнего бара.
— Я эту девицу ни разу пальцем не тронул. По крайней мере, в этом самом смысле. В газетах всё перекручивают. Всё в грязь превращают. Понимаешь, о чём я? Я просто поздравлял её, вот и всё!
— Джейк! — сказал я предостерегающе. — Не думаю, что виски тебе сейчас поможет. Сядь, я сделаю кофе.
— Вот уж нет! Это ты у нас беременная, так что это ты сядь, я сам сделаю. — Он захлопнул дверцу шкафа. — Я хозяин в доме. Я тот, кто всегда помогает своей жене. Нужно заботиться о своей беременной жене, раз она носит моего ребёнка.
— Джейк, ты не в себе. Ты говоришь, как совершенно вымотавшийся человек подшофе. Сядь хоть на минуту! Потом можешь мне ноги помассировать. Идёт? — Я пыталась усадить его на стул, но, едва присев, он снова вскочил и принялся расхаживать по кухне.
— Я ведь тебя обеспечиваю, так? Эта кухня специально для тебя спроектирована. Я ради тебя этот дом купил, всё думал, как нам будет здесь жить и растить детей. Я всё ради тебя делал!
— Я знаю, знаю… — Я обхватила голову руками. Этого не должно было случиться. По крайней мере, не сейчас. Моя нерушимая скала треснула, как яичная скорлупа.
— Мы были так близки… Так близко, чёрт подери! А теперь…
— Молчи! — стала умолять я. — Не говори, что отвергаешь моего ребёнка! Если ты сейчас это скажешь, ты уже никогда не сможешь взять свои слова назад.
Я подняла голову, и мы вцепились друг в друга глазами. Ему не нужно было произносить ни слова: всё было написано у него на лице. Он был бледен как смерть, но в направлении мертвенно-холодного лица из-под воротника рубашки начинал пробиваться багрянец. Руки были плотно прижаты к боками, глаза расширились и наполнились диким огнём. Он выдохнул, и сквозь стиснутые зубы из рта вырвались брызги слюны.
— Ты ненавидишь его. С того самого момента, как мы привезли его домой, — печально проговорила я, чувствуя, как быстро холодеют руки и ноги.
— Замолчи, сделай милость! Я думать не могу. Мне нужно подумать. — Он снял очки, сжал пальцами переносицу и снова принялся ходить из угла в угол. — Мне нужно подумать.
— О чём ты собрался думать? — Я уже встала на ноги, а гнев и разочарование большими пузырями поднимались на поверхность. Он должен был сыграть роль моего спасителя — и вот он стоит передо мной, со всеми своими секретами и плохо замаскированной враждебностью по отношению к моему сыну, и у меня нет никакого желания смотреть на него.
Он повернулся ко мне лицом:
— Ты вообще помнишь тот день?
— Конечно, помню! — Я подняла руку, чтобы прервать его. — Но говорить об этом не хочу.
— Два ножа, помнишь? Один ты засадила в картину, а другим порезала себе запястье. Помнишь, как я обнаружил тебя в доме у матери? Помнишь, что ты из себя представляла до того, как я тобой занялся? Я же тебя спас! Да если бы не я, ты бы уже в могиле была! И рядом с Эйденом тебя бы сейчас не было.
20
Мой самый позорный день начался с бокала пино гриджо. Тогда я думала, что пить вино и быть алкоголиком — совершенно разные вещи, поскольку алкаши — это те, кто увлекается водкой и виски. А не белым вином, признаком высокой культуры. Нельзя же, в самом деле, сидеть в парке на лавке и прихлёбывать совиньон-блан из бутылки, помещённой в коричневый бумажный пакет.
Я была дома одна. Полгода назад умерли родители. Я сидела в гостиной родительского коттеджа на полу, по которому был разбросан богатый ассортимент всяких малоприятных вещей: картонные упаковки с китайской едой, к которой я едва прикоснулась, с корочкой застывшего жира вдоль края; миски с хлопьями, перемешанными с тяжёлыми сгустками закисшего молока; полусъеденные сэндвичи, привлекающие мух. Я сидела в центре всего этого безобразия и попивала винцо. Кого я обманывала?! У меня не было иллюзий относительно себя. Я вполне осознавала, какой бардак развела, и понимала, что скатилась на самое дно. Я затарилась вином и купила в газетном киоске пару тёмных очков, которые тут же нацепила на нос, спрятав глаза с размазанными тенями, — настоящая алкоголичка. Депрессия и хаос.
Прикончив бутылку, я пошла в комнату Эйдена. Я там ни к чему не прикасалась, лишь изредка заходя и смахивая с углов паутину. Я садилась на его кровать, брала в руки Орехового Дракона и вдыхала слабый запах, оставшийся от сына. Я уже давно не убиралась в его комнате, и на подоконнике образовался толстый слой пыли, и, что ещё хуже, на его подушке сидел большой толстый паук. Это было настолько странно, настолько неправильно, что я изо всей силы вмазала кулаком по подушке. Паук успел удрать прежде, чем кулак коснулся того места, где он сидел, видимо, спрятавшись под кроватью. Но меня понесло. Я колотила по подушке, пока из неё не полезли внутренности, потом откинула пододеяльник и швырнула в сторону матрас. Со звериным рыком, вырвавшимся из груди, я прошлась руками по подоконнику, сшибая на пол его кубок за третье место в забеге с яйцом на ложке и фотографию в рамке, на которой он был запечатлён со свои любимым футболистом.