— Угадай, что мы нашли! — воскликнул Роджер, демонстративно не замечая, что Патти злится.
— Мой учебник, — мрачно отозвалась Патти.
— Нет! То есть да, но еще мы нашли старые альбомы выпускников Перл-ривер. На одной фотке твоя родственница в обнимку с мамой Мози. Там так и написано: «Новин Утинг». Значит, они дружили. Здорово, правда?
Вроде-мама Патти собралась за лимонадом, но, услышав имя Новин, встала как вкопанная. Из кресла с откидной спинкой послышалось журчание — куча пледов со стариком внутри издала тот же звук, что женщина Утинг в топе, только плевка не последовало.
— Новин сюда больше ни ногой, — сказала вроде-мама и вышла из комнаты, оставив нас играть в гляделки со злющей Патти. Я гадала, принесет она лимонад или, упомянув Новин, мы автоматически попали в черный список.
Пледы зашелестели, словно от грязи покрылись коростой, и старик спросил:
— Ты дочь Лизы? Лизы Слоукэм?
Патти раздраженно на него посмотрела. Ее взгляд почти выжег нас из гостиной, а он зачем-то с нами заговорил. Только старик и бровью не повел.
— Ты вроде белая. У тебя и папка белый?
— Да, наверное, — промямлила я, и старик захихикал, почти как Босс, когда читала мне про Бабу-ягу.
— Не уверена, э? Верняк ты Лизы Слоукэм чадо, если так.
Взбешенная, я шагнула к нему, но Роджер крепко сжал мою ладонь. В его глазах горел живейший интерес: надо же, этот ископаемый Утинг с нами разговаривает!
— Так Лиза и Новин были близкими подругами? — спросил Роджер.
— Ага, водой не разольешь! Каждые выходные Новин хвать спальный мешок и бегом к Лизе. Они, дескать, в шалаше на деревьях ночуют. Вдвоем. Конечно, вдвоем, черта с два, и не ночевали они, а ложились под каждого первого.
— Шли бы вы, — вымолвила Патти. — Не то он совсем из берегов выйдет.
Куча пледов неожиданно выпрямилась.
— Закрой варежку, малявка! Нос не дорос старшим указывать. Учись на ошибках Новин. Эта потаскуха для меня — отрезанный ломоть!
Вырваться из этой семейки казалось мне верхом мечтаний, но Патти помрачнела и уставилась на свои босые ноги. Старик явно разнервничался — в уголках рта появилась пена, глаза вылезали из орбит.
— Ну вот, вы его расстроили, — сказала Патти своим ступням. Они были очень чистые, а ногти, к моему удивлению, аккуратно покрыты розовым лаком.
Только старик ее не слушал. Кипя от ярости, он буравил меня горящим взглядом.
— Я-то думал, Лиза ниггера родит, раз Новин заграбастала единственного узкопленочного в штате Миссисипи!
Тут вернулась вроде-мама с пластмассовым кувшином и бумажными стаканчиками, но, глянув на старика, поспешно поставила их на пол.
— Успокойся, папа! — одернула она его и повернулась к нам: — Вам, это… лучше прийти в другой раз.
— Или никогда, — добавила Патти.
Мы с Роджером поспешили к двери.
— Почему ты не полуниггер?! — кричал мне вслед старик. — Твоя мамаша была еще блядовее Новин!
Вроде-мама пошла за нами. Она опасливо глянула на старика, вывела нас на крыльцо и плотно закрыла дверь. На улице так и не прояснилось, зато ливень стих до слабой мороси.
— Простите нас, пожалуйста, — сказала я.
— Не, все нормально. По мне, так Новин жаловаться не на что. Она вышла за парня, который ее обрюхатил, укатила в Билокси и устроилась в стоматкабинет.
— А что стало с ребенком? — вкрадчиво спросил Роджер.
— С ним все путем. Парень ваш ровесник. Слава богу, глаза у него материнские, а вот кожа желтовата.
— Так у Новин родился мальчик! — разочарованно воскликнул Роджер, а я вздохнула с облегчением, хоть ни секунды не верила, что моя мать — Новин.
— Полукитайский мальчик, — уточнила я.
— Папа не против цветных, если они держатся особняком и не лезут к белым девушкам, — заявила вроде-мама рассудительно. — Я-то на Новин зла не держу. Забудь то, что он говорил про твою маму, — поспешно добавила она. — Лиза была Новин хорошей подругой, а твой папка стопроцентно белый: на ниггера ты не похожа.
— Как хорошо, что вы так думаете! — проговорил Роджер тоном вожака бойскаутов, который объясняет учителям свои опоздания. — Да, он, судя по всему, белый. Мы очень надеемся.
Вроде-мама просияла, и я улыбнулась ей, незаметно, но от души наступив Роджеру на ногу.
Дверь распахнулась, и на крыльцо выскользнула Патти. За доли секунды я услышала, как старик проклинает негров, повторяя это очень плохое слово.
— Ему нужен тайленол и глоток «Джека Дэниэлса», — сказала она.
— Говнюки малолетние! — сказала вроде-мама по-прежнему довольно мягко и ушла в дом.
— Так Новин до сих пор живет…
— Ты кто? — оборвала Роджера Патти. — Ты вообще не из моей школы, поэтому заткнись. Только что звонила моя двоюродная сестра и сказала, что вы стучались в дом ее матери, прикинулись моими друзьями, а сами вынюхивали про Новин.
Я надулась, изображая негодование, но получилось не очень. Патти прижала нас к стенке.
— В следующий раз, когда посеешь учебник, я в эту дыру не потащусь!
— Благодетельница сраная! — прошипела Патти. — Ты специально стащила учебник, чтобы припереться сюда и поиздеваться над нами. Подмасливались, про Новин расспрашивали, дедулю до ручки довели… — Я хотела ответить, но Патти меня опередила: — Убирайся, пока я задницу тебе не надрала, воровка хренова!
— Пошли, Мози, — позвал Роджер.
Я не шевельнулась. Впервые в жизни мне страшно захотелось кого-то ударить. Я живо представила, как бью Патти по ее поганому рту. Раз умею врать и воровать, значит, и драться могу… Роджер схватил меня за локоть и оттащил от Патти.
— Да, дуй отсюда подобру-поздорову! — крикнула Патти, пока Роджер волок меня вниз по ступенькам. — Слава богу, моя мать не шлюха!
Я рванула обратно на крыльцо, чему удивилась сама. Вообще-то Лизу и похлеще оскорбляли, но прежде меня это так не бесило. Патти решительно шагнула ко мне, будто драться собралась. Роджер крепко прижал меня к себе и оттащил на растрескавшуюся дорожку.
— Вконец спятила? — прошипел он.
Я быстро взяла себя в руки. Роджер был прав. В шестом классе какая-то девчонка Утинг содрала с одноклассницы сережки-обручи, порвав ей мочки. Судя по перекошенному лицу, Патти была готова выцарапать мне глаза. Кто бы подумал, что Утингам хватит мозгов вывести нас на чистую воду?
Я отвернулась от крыльца, и под моросящим дождем мы с Роджером помчались к машине. Патти ни на секунду не сводила с нас испепеляющего взгляда.
— Господи, как мне хреново! — простонал Роджер, захлопнул дверцу и закрыл свое окно. — Патти подумала, что мы приехали посмеяться над ее бедностью.
— Патти пусть в аду горит! — процедила я.
Эта стерва оскорбляла Лизу, обзывала чернокожих ниггерами и с презрением говорила о ребенке Новин, потому что у него отец — китаец. Роджеру, может, оно и смешно: никто ж не считает Нотвудов с их автоцентром и ежегодными круизами на диснеевских лайнерах белыми голодранцами. У моей семьи убогий дом, денег в обрез, отцов и мужей вообще нет, а уроды типа Ричардсонов смотрят на нас свысока, в полной уверенности, что малообеспеченные матери-одиночки и их внебрачные дети — обозленные на весь мир расисты. Подкрепляют эту уверенность такие, как Утинги: они соответствуют всем существующим стереотипам, да еще создают собственные, похлеще.
— Мози, она и так в аду. — Роджер завел «вольво», погнал по Никерджеку в сторону дома и по очереди свернул на трех поворотах. — Может, в школе извинишься перед ней и объяснишь, что мы вовсе не шпионили?
— Во-первых, мне не стыдно, во-вторых, мы очень даже шпионили, — заявила я.
— Но мы же не поиздеваться хотели, а убедиться, что ты не ребенок Новин.
— Угу, якобы, — буркнула я и отвернулась к боковому окну.
Мы приближались к самой первой поляне, где тетушка, сдавшая нас Патти, прозябала в своем трейлере с подлыми алкашами под стать ей самой.
— Останови машину! — потребовала я.
— Ни за что.
— Останови! — не унималась я.
— Хочешь вернуться и по шее получить?
— Роджер, не валяй дурака и, пожалуйста, останови свою хренову машину!
Роджер пожал плечами и затормозил у обочины. Трейлер мы уже проскочили и остановились неподалеку от леса. Я отстегнула ремень и подняла с пола те здоровенные кусачки. Едва распахнула дверцу, послышалось бибиканье несчастного пса. Роджер собрался заглушить мотор.
— Останься в машине.
— Черта с два!
— Я серьезно, мне нужно, чтобы мотор работал.
— Эта затея хуже некуда, — покачал головой Роджер, но мотор не заглушил.
— Дай мне пять минут! — попросила я и выскользнула из машины.
К трейлеру я подобралась с тыла — через лесок, тянувшийся до забора из рабицы. Сердце колотилось где-то в горле так бешено, будто хотело проверить мой рвотный рефлекс, только безутешное бип! бип! бип! тянуло меня вперед. Скрытая деревьями, я вытащила кусачки и принялась кромсать рабицу, точно это она называла мою мать шлюхой. Раздирать сетку было трудно, но чертовски приятно. Едва я приспособилась к тяжелым кусачкам, стало легче. Пока прорезала дыру, сквозь которую смогла бы пролезть, я успела пропотеть в сырой одежде и запыхаться.
Я рванула к задней стене трейлера, чтобы меня не увидели из окон: у Утингов ни штор, ни даже дешевых жалюзи. Я нагнулась и заглянула под трейлер. Пес отполз от крыльца и сидел где-то посредине. Он бы, конечно, вылез узнать, что я делаю, если бы не был привязан к лестнице. Пес затих и, наклонив голову, смотрел на меня с любопытством.
— Привет, дружок! — ласково позвала я, и бедняга завилял хвостом. Очень похоже, что люди относились к нему исключительно по-скотски, а он все равно вилял хвостом.
Я легла на живот и полезла за псом. Он мог бы мне пол-лица откусить, но вместо этого просто смотрел, метя хвостом по земле. Я перерезала кусачками веревку, привязанную к ошейнику, и завернула пса в плед. Он не сопротивлялся. С таким ростом он должен был весить фунтов тридцать, только кормить его явно забывали. Я поползла обратно. Пса, обернутого пледом, пришлось волочь, и, когда я силой заставила его лечь на землю, он испуганно гавкнул.