Бугай потянулся ко мне, и я вздрогнула, но он лишь дернул меня за волосы, чуть ли не по-дружески, словно лошадь за гриву. От его руки пахло горелыми спичками. У меня аж дыхание перехватило.
— Прекратите! — отмахнувшись, пискнула я.
Горящие глаза по-прежнему буравили меня, но обращался он по-прежнему к Роджеру:
— Строптивая штучка, да, сынок? Так ты дерзких любишь? Норовистых?
— Прекратите! — запоздалым эхо повторил за мной Роджер.
Пистолет оттягивал рюкзак, словно гиря. Вытаскивать его долго. Я хотела обмануть громилу, соврать, что деньги у меня в рюкзаке, точнее, в рюкзаке велюровый мешок, в мешке коробка, а в ней деньги. Только воняющая горелыми спичками рука снова приблизилась. Он меня не тронет. Ни за что! Я сильно, что было мочи, шарахнула его рюкзаком, используя тяжесть лежащего на дне пистолета.
Он поймал рюкзак одной ручищей и швырнул Роджеру. Жуткие глаза горели, этот тип не боялся ничего. Он приблизился, и теперь я не видела даже Роджера, но отчаянно надеялась, что он сообразит вытащить пистолет. Бугай заслонил собой все на свете.
«Это наркотики, — думала я. — Такой была Лиза. Такой я не должна стать ни в коем случае».
На миг я словно отрешилась от жуткой сцены и поняла, что все занудные проповеди, которыми меня без конца долбали Босс и Лиза, совершенно правильные и никакая не лажа. Наркотики и впрямь смерть, и мне впрямь нельзя шляться где попало с мальчишками. Хотелось заорать, что я все поняла, суперважный урок усвоила, а теперь, пожалуйста, пусть кто-нибудь придет за мной и скажет: «Ну, Мози, раз ты увидела страшную правду, нам пора домой».
Никто не пришел, а жуткая ручища снова потянулась ко мне. Я поднырнула под нее и бросилась бежать. Увы, не туда — не к входной двери, а в коридор. Впрочем, я была готова бежать куда угодно, лишь бы подальше от этого мужика. «Прекратите! Прекратите!» — вопил Роджер, только где он, я не знала. По-обезьяньи длинная ручища схватила меня за запястья и оторвала от пола. Я пиналась, болтала ногами в воздухе, вопила. Где-то сзади вопил Роджер. Вонючая рука залепила мне нос и рот. Я едва дышала, а укусить мужика боялась.
Наконец Роджер проорал нечто членораздельное:
— Я копов вызову!
Бугай заржал. Он поволок меня в коридор и даже не обернулся. Я беспомощно дрыгала ногами.
— А я тебе шею сверну. Заткнись, сопляк, и радуйся, что я вместо бабла возьму натурой.
Я билась, словно рыба, — что угодно, только бы вырваться! «А если трусы обоссать?» — подумала я и едва не захохотала: это же сюр, полный сюр! Только звериные глаза бугая без обиняков говорили: он и в обоссанных трусах меня изнасилует. К моей заднице прижималось что-то тугое и горячее. Неужели это его член? Я извивалась как бешеная, но громиле это все было как слону дробина. Я задыхалась и кричать не могла. Ладонь скользнула с моего рта вниз, к груди.
— Слушай, да тут и хватануть-то не за что! — на ходу бросил он Роджеру, будто пожаловался. Будто Роджер мог бы привести что получше.
Я пиналась изо всех сил, целясь в голень. Бесполезно! Сейчас все случится, а я ничего не могу поделать.
Тут послышался голос Роджера:
— Отпусти ее, не то буду стрелять. Спину тебе всю расстреляю.
Бугай замер. Руку он с моей груди не убрал, будто позабыл о ней, и ладонь его жгла мне кожу, как кислота, разъедая одежду. Обернувшись, бугай превратил меня в живой щит. «Зиг» ходуном ходил в руках Роджера, а я завороженно смотрела в дрожащую черную дыру. Дергаться расхотелось.
Пауза казалась бесконечной. Я не сводила глаз с черной дыры, гостиную вместе с остальным миром накрыла жуткая тишина. Тут мужик бросил меня Роджеру, словно невесомую бумажку. Я приземлилась на корточки, поползла прочь от бешеного идиота и снова прижалась спиной к стене между диваном и торшером. Бугай медленно приблизился к Роджеру. В безумном наркоманском лице не было ни капли страха. Пальцы Роджера побелели: он снова и снова жал на спусковой крючок, но снова и снова ничего не получалось. Бугай вырвал у него «Зиг» и отшвырнул к коридору. Теперь гора мяса стояла между нами и пистолетом.
— Говнюк безмозглый, ты же про предохранитель забыл! — процедил бугай и мерзко улыбнулся. — Обожаю малолетних богатеньких дебилов.
Он взмахнул ручищей и шарахнул Роджеру по лицу. Роджер повалился на спину, а я, оправившись от шока, заорала во все горло, потом схватила первое, что попалось под руку. Под руку попался торшер. Сжав его, словно биту, я с диким криком бросилась на бугая и дважды ему врезала, прежде чем он вцепился в торшер и дернул так сильно, что снова оторвал меня от пола. Торшер я выпустила, но вопить не перестала. Тут мимо моего уха что-то просвистело. Роджер успел подняться и швырял в бугая тарелки с журнального столика. Тот пригнулся — и первая тарелка с оглушительным грохотом разбилась о стену. Вторая с мясистым шлепком угодила мужику в предплечье. Роджер тоже кричал, но что именно, я не разобрала. Бугай оглушительно заржал и двинулся ко мне сквозь шквал стаканов. Я хотела отползти, но бугай встал на четвереньки, схватил меня за лодыжку и поволок к себе.
Тут мир взорвался с самым жутким бах! в истории, которое сотрясло воздух и гремело, гремело, гремело. От такого бах! казалось, крышка и миру, и всем нам.
Вошедшая в гостиную женщина подняла с пола «Зиг» и, держа дулом вверх, заставила мир вздрогнуть от его жуткого грохочущего голоса.
Мы все замерли — все, кроме нее. Она терла глаза свободной рукой, сонная, а с раскуроченного выстрелом потолка мелким дождем сыпалась штукатурка.
— Мать твою, Джанелль! — процедил бугай, отпустил мою лодыжку и выпрямился.
У меня сердце едва билось, все волосы и волоски стояли дыбом, а расправивший плечи громила смотрел на женщину чуть ли не с досадой.
Женщина убрала руку от лица, и все вокруг поблекло и перестало существовать. «Ох блин!» — прошептал за моей спиной Роджер. Значит, он тоже заметил.
Это была я, старая, жуткая, страшная я. У тонких редких волос тот же оттенок, что у моих, у облепленного коростой носа та же форма, что у моего. Мои губы кривились в моей же гримасе раздражения. Серая кожа слишком туго обтягивала мои скулы. Это была я.
Застыв с бонгом в поднятой руке, готовый швырнуть его, словно стеклянное копье, Роджер таращился на женщину, и его рука медленно опускалась. Я тоже буравила ее глазами, но она видела лишь мерзкого бугая.
— Че за хрень творится в моем гребаном доме? — прокаркала женщина грубым, сиплым голосом. — Че? А? Ты же заставил меня выстрелить. Если шлюха-соседка слышала, мигом копов сюда пригонит. Чак, собери добро и вынеси через черный ход. — Тут она повернулась к нам с Роджером: — А кто…
Она глянула на меня, и ее скрипучий голос застрял в горле. Она смотрела, смотрела и смотрела на меня моими глазами. Она пыталась что-то сказать, но слова тонули в хрипе. Пистолет задрожал в костлявых пальцах, она опустила руки, и дуло уставилось в пол. Из моря хрипа выплыли два слова:
— Джейн Грейс?
— Нет! — чересчур громко и поспешно выпалила я.
— Джейн Грейс, — повторила она. На сей раз это был не вопрос.
— Нет! Нет, я просто девочка.
— Че такое, Джанелль? — поинтересовался жуткий бугай.
Женщина на секунду отвела взгляд.
— Мать твою, Чак, вынеси добро через черный ход. И эту штуку тоже. — Она протянула ему «Зиг» и снова уставилась на меня.
— Ага, ладно. — Он взял пистолет и зашагал по коридору с таким видом, словно попытка изнасилования, стрельба и летящие в голову тарелки были в порядке вещей.
Я сидела на ковре — грудь до сих пор жгло от мерзкого прикосновения — и смотрела на свою мать.
— Ты такая хорошенькая! — прохрипела она. — Куда лучше, чем даже на фотках.
— Я не она! — По-моему, я заревела.
Мы смотрели друг на друга чуть ли не целую вечность. Я ревела, а ее глаза вбирали мою красивую юбку, лицо, волосы. И цвет, и форма этих глаз были как у моих, только белки оттенком напоминали грязный снег, а веки набрякли так, что превратились в мешки. Она двинулась ко мне, но я попятилась, словно от одного ее прикосновения стала бы горсткой пепла.
— Нет, я просто девочка! Я просто девочка! — в отчаянии завопила я.
Моя мать остановилась, судорожно переплела руки и не приблизилась больше ни на шаг. Мертвую тишину нарушал лишь свист моего отрывистого дыхания. Она сделала задумчивое лицо — мое задумчивое лицо! — и явно что-то решала.
— Соседка впрямь копов вызовет. Бегите отсюда, ребята… — Сперва голос моей матери звучал спокойно, словно она обращалась к почтальону, а потом дрогнул. Она чуть не плакала.
На плечо мне легла рука, и я едва из кожи не выпрыгнула. Роджер! Это Роджер помогал мне подняться. Кальян он бросил на пол, и вода с журчанием лилась на ковер.
Та женщина пожирала меня глазами, как будто не могла насытиться, а мы с Роджером пятились, пятились, пятились. Вот он толкнул дверь, и я услышала самый прекрасный звук на свете — карканье сонной вороны. Солнце засияло за нашими спинами и осветило серолицего призрака, который был моей матерью.
Она нас отпустила! Я рыдала, не в силах поверить в такую милость. Она меня отпустила.
Роджер захлопнул дверь, мы бросились к «вольво», шмыгнули в салон и заперлись. У Роджера так дрожали руки, что он не мог попасть ключом в зажигание. Он захохотал, но не весело, а истерично.
— Видела? — спросил он, кивая на упрямый ключ.
Я и так заливала машину слезами, но тут они потекли в сто раз сильнее. Я давилась рыданиями.
— Мози… — Роджер перестал целиться ключом в зажигание. — По-моему, она…
О ней я пока даже думать не могла, а слушать и говорить — тем более. Она — это слишком серьезно, поэтому лучше отложить на потом. Я судорожно всхлипнула и громче Роджера заорала:
— Он щупал мою грудь! — Роджер замолчал и уставился на меня, не представляя, как реагировать. — Я не хотела, но он все равно щупал, а потом еще жаловался: грудь ему моя не угодила!
Пока я могла говорить лишь об этом — о ручище бугая на моем теле, о том, как отвратно все получилось. Щупать меня должен был мой первый бойфренд, еще неизвестный, но очень мне дорогой. Мы должны были сидеть в его машине где-нибудь за «Дейри куин». Холодные от мороженого, наши губы должны были согреваться от бесконечных поцелуев. Я должна была раздумывать, любовь ли это, а его рука должна была медленно ползти от моей талии вверх. Он должен был бояться, что я скажу «нет», но я бы не сказала. Мы с очень дорогим мне парнем должны были сделать друг другу подарок… В общем, я все придумала, а как озвучить, не знала.