— Вот дерьмо! Почему ты мне раньше не сказала? — раздраженно кричу я. За дверью тишина.
— Прости, — отвечает мама надтреснутым голосом. Со вздохом я тру глаза. Когда открываю дверь спальни, мама отступает на шаг.
— Извини, мама. Я быстро. Спасибо, что напомнила.
Я улыбаюсь ей, и она отвечает мне неуверенной улыбкой. Я бодрствую всего тридцать секунд, но у меня уже такое чувство, что я наломала дров. Делаю глубокий вдох, обещая себе, что впредь буду лучше думать и выбирать выражения, когда говорю с мамой.
Меня выбивает из колеи не только то, что я расстраиваю маму. Мне снятся ночные кошмары. Ну, вообще-то один кошмар. Снова и снова. Во сне вижу, как Бек идет вниз по улице, одинокая и испуганная. Затем рядом с ней останавливается черный фургон.
Бек поворачивается, улыбаясь и не зная, что ее ждет. Боковое стекло опускается. Кожа водителя пузырится и скручивается; вместо лица у него тень. Бек вскрикивает, когда он тянется к ней.
Моя куртка все еще лежит на стуле, куда я положила ее вчера вечером, а сверху свернулся и дрыхнет Гектор. Я вытаскиваю ее из-под него, Гектор бросает на меня недобрый взгляд и выходит из комнаты. После него на куртке остается тонкий ковер из кошачьих волос, я пытаюсь стряхнуть их, но большинство не отлипают.
— Я готова! — кричу я.
— Ты не особо спешила, — говорит Эндрю, выходя из кухни вместе с мамой. Он улыбается. Вчера вечером после ужина мы втроем с близнецами смотрели телевизор. После совместной поездки в машине натянутость и неловкость между нами почти исчезли. Плюс я наконец-то научилась их различать. Мы вместе смеялись и шутили над героями шоу, которое смотрели. Но легкое сомнение все равно осталось. Если бы я только могла упомянуть что-нибудь уникальное, во что были посвящены только они и Бек. Чтобы они поняли: я действительно их сестра и больше никуда не денусь.
Мы все садимся в машину, мама за рулем, отец рядом на пассажирском сиденье. Я сижу сзади, между близнецами. Мы выглядим как идеальная счастливая семья.
— Вы тоже поедете в больницу? — спрашиваю я.
— He-а, мама только подбросит нас до города, — отвечает Пол.
Я смотрю на часы. Нам ни за что не успеть к десяти, если мы будем подвозить их.
— Расслабься, сестренка, — говорит Эндрю, слегка подталкивая меня локтем. — Врачи всегда опаздывают, поверь мне.
— Именно, расслабься, — поддакивает Пол, пихая меня с другой стороны.
Машина поворачивает, выезжая с нашей улицы.
— Вираж! — вопит Эндрю, наваливаясь на меня всем своим весом, вдавливая в Пола, который уже вжался в боковое стекло.
— Эй! — предупреждаю я, поднимая раненую руку, чтобы не повредить.
— Левый поворот! — кричит Пол и наваливается на меня с другой стороны, когда мы поворачиваем.
Оба начинают дико смеяться, и я тоже не могу удержаться. Я не играла в «Виражи» с начальной школы.
— Кольцо! — одновременно кричат они.
— Ой, нет! — визжу я, пока они толкают меня из стороны в сторону. Глядя на то, как они хихикают и веселятся, я представляю, какими они были в детстве. И неожиданно они нравятся мне еще больше.
— Бедную Бекки расплющило, — смеется Эндрю.
— У меня своя месть, — отвечаю я. — Кошачьи волосы.
— Вот дерьмо, — ахает он. Рукав его черного шерстяного пальто покрыт белыми кошачьими волосками, которые прилипли, когда он наваливался на меня. Эндрю пытается отряхнуть их.
— Проклятый Гектор, — бурчит он себе под нос.
Мне вспоминается фотография в ящике Бек — та, на которой изображена другая кошка.
— Иногда я все еще скучаю по Молли, — говорю я.
Джекпот! Эндрю взволнованно поднимает на меня глаза. Я поворачиваюсь к Полу — те же эмоции во взгляде. Я беру Пола за руку и прислоняюсь к его плечу. Эндрю берет меня за другую руку. И так мы сидим всю дорогу до самого города.
Наконец-то я убедила их. Теперь дома можно будет расслабиться. Я хотела, чтобы они уехали, но сейчас рада, что у нас впереди еще несколько дней вместе.
Эндрю был прав. Хотя мы на десять минут опоздали на прием, нам все равно пришлось ждать. Больницы — худшее место в мире. Напротив нас сидит женщина с жутким влажным кашлем, кажется, что она вот-вот отхаркнет свои легкие. Мерзкий тинейджер чешет кожу под рубашкой, при каждом движении его ногти издают отвратительный скребущий звук. Частички кожи, зараженной какой-нибудь отвратительной болезнью, наверняка переносятся по воздуху и оседают повсюду. Меня невольно передергивает. Мама берет меня за руку и сжимает ее. Наверное, она думает, что я беспокоюсь из-за доктора. Может, она и права. Я слегка потираю жесткую марлевую повязку на руке. Она меня раздражает, но я все равно не хочу ее снимать. Слишком боюсь увидеть, как ужасно выглядит рука. Я еще помню то стекло, разрезающее кожу.
Краем глаза я вижу черную тень. Он здесь. Тот фургон. Я сильнее сжимаю мамину ладонь. Откуда он знал, куда мы едем?
Я уже собираюсь рассказать про него родителям. Я знаю, этого лучше не делать, но мне просто необходимо поделиться своими страхами. Тут я слышу приближающееся цоканье каблуков: к нам идет медсестра.
— Ребекка Винтер? Доктор готов принять тебя.
Отец улыбается мне, а я сижу на стуле и болтаю ногами, дожидаясь, пока врач достанет все свои инструменты. Я буквально чувствую себя годовалым ребенком. Кабинет слегка маловат для всех нас, доктор нагнулся ко мне, рядом с ним медсестра, родители нерешительно топчутся у двери. Интересно, это нормально, что родители заходят в кабинет вместе с ребенком, если ребенку уже за двадцать?
Все инстинктивно задерживают дыхание, когда доктор снимает повязку. Нижний слой прилип к ране. Она отвратительная. Блестящая и какая-то выпуклая, бугорчатая, размером с монету в пятьдесят центов. Вместе с повязкой отрывается короста, и рана снова начинает кровоточить. Я отворачиваюсь, меня подташнивает.
— Все плохо? — спрашивает отец, которому, похоже, тоже нехорошо.
— Нет-нет. Это просто поверхностная рана, — успокаивает доктор. Я чувствую его горячее дыхание на руке, когда он говорит.
— Ты в порядке? — спрашивает мама, пристально вглядываясь мне в лицо.
— Все хорошо, — отвечаю я.
Я вздрагиваю, когда доктор опрыскивает рану антисептиком. Затем накладывает свежий пластырь и снова перевязывает мне руку.
— О’кей, сейчас мы только возьмем у тебя кровь, и вы можете идти.
— Зачем вам брать у меня кровь?
— Мы получили распоряжение из полиции сделать анализ крови. Ты должна была сдать кровь еще в прошлый раз, когда была здесь, — говорит он, не глядя на меня. Наверное, он думает, что мне стыдно за то, что я плакала и рвала волосы на голове.
— От Андополиса? — спрашиваю я.
Врач смотрит на бумагу.
— Да, Винсент Андополис, — читает он.
— Но зачем? Что вы хотите проверить?
— Вообще-то все. Мы сделаем тест на наличие инфекции или заболевания. Также анализ на токсины. — Потом добавляет сердито: — Хотя это было бы гораздо информативнее, сделай мы это в самом начале, как только тебя привезли.
Я пропала. Теперь, когда Андополис не может добиться от меня желаемого, он действительно сомневается. Он так быстро изменился, это уже не тот осовелый похрапывающий мужчина, дремлющий на больничном стуле. Я понимаю, что медсестра готовит шприц. Опускаю глаза и вижу на столе открытую карту Бек. Группа крови: А+. Уже к вечеру они выяснят, что это не я. Вся операция вот-вот провалится. Я отправлюсь в тюрьму. И навсегда потеряю маму.
Медсестра приближается ко мне со шприцем в руке.
— Я не хочу, чтобы вы это делали! — говорю я.
— Все в порядке, милая. Мы рядом, — успокаивает мама.
Меня охватывает ужасная паника. Сестра придерживает мою здоровую руку и пальцами в белых перчатках растирает вены в изгибе локтя. Я не могу допустить, чтобы она ввела мне туда иглу. Я могла бы притвориться, что падаю в обморок. Наверное, так и нужно сделать. Но тогда они могут взять у меня кровь, пока будут думать, что я без сознания. Игла на секунду зависает над мой кожей. У меня нет выбора. Я выбиваю шприц у медсестры из руки. Он брякается о пол — единственный звук в потрясенной тишине. Все взгляды устремляются на меня.
— Ребекка, — произносит шокированный доктор, — если ты будешь хулиганить, мне придется связать тебя. — Доктор говорит ровно и спокойно, но я отчетливо слышу ярость в его голове.
— Я не хочу, чтобы вы брали у меня кровь.
Мама делает шаг вперед и кладет руки мне на плечи.
— Не бойся, — говорит она. — Будет больно только одну секунду.
— Меня никто не слышит. Я сказала нет!
Лицо доктора напрягается.
— Это распоряжение полиции, Ребекка. Мы можем вызвать сюда охрану, чтобы связать тебя, мы можем арестовать тебя, или же ты просто позволишь мне взять у тебя кровь. Тебе решать.
На этот раз доктор берет меня за запястье, гораздо крепче, чем медсестра до этого. Я смотрю поверх него на отца, который опустил голову и уставился вниз на линолеум. Он мой последний шанс.
— Папочка! — говорю я со слезами. — Пожалуйста.
Он ловит мой взгляд и немедленно приступает к действиям.
— Уберите руки от моей дочери! — требует он и делает шаг вперед. Отец даже кажется выше ростом. Видимо, доктор тоже это замечает, потому что тут же выпускает мою руку.
— Мне очень жаль, сэр, но Ребекка должна сотрудничать. Я думаю только о ее благополучии.
— У моей дочери психологическая травма, а вы угрожаете, что свяжете ее? Я забираю ее домой. Немедленно.
Я сползаю с больничной скамьи на ноги и благодарно улыбаюсь отцу. Не думала, что он на такое способен.
Я была на волоске. Я знаю. Андополис самоутверждается. Он возвращает себе контроль, который, как я наивно полагала, был у меня. Это больше чем просто фрустрация — он сомневается во мне. Он сомневается в моей истории, в моих мотивах. Мне остается лишь надеяться, что он не сомневается в результатах ДНК-теста, но и такое возможно.
По дороге из больницы мы молчим. На каждом повороте я то и дело оборачиваюсь, пытаясь отыскать глазами фургон. Все-таки какое облегчение оказаться дома, запереть за собой дверь во внешний мир. С Андополисом и этим фургоном я вообще предпочла бы никогда не выходить на улицу. За мной охотятся. Повсюду преследуют. Дом — единственное безопасное место.