Что имел в виду Андополис, когда говорил о секретах? Когда он сказал это, я была слишком рассеянна, полагая, что он раскусил меня. Но сейчас я размышляю об этом: получается, он думал, что она скрывает что-то, до того, как встретился со мной. Я не понимаю — какая разница, были у нее тайны или нет, если ее похитили на улице? Это же нельзя предсказать. Она просто стала жертвой случая. И почему он расспрашивал меня о лете до ее исчезновения? Почему думал, что я кого-то прикрываю? Это нелепо. Я снова смотрю на фотографию, где она улыбается, а глаза грустные. Она это предчувствовала? Знала, что ее ждет трагичный финал? Я поднимаю за нее бутылку, прежде чем сделать еще один глоток.
Когда я просыпаюсь, во рту у меня горит от жажды, язык как высохшая губка. В спальне темно, но вокруг опущенных жалюзи виден светлый контур: уже утро. Комната начинает кружиться, когда я пытаюсь открыть глаза, и неожиданно я понимаю, что меня сейчас вырвет. Я сдвигаюсь к краю кровати, чтобы суметь перегнуться, если меня начнет тошнить. Когда я двигаюсь, одеяло остается на месте; что-то тяжелое удерживает его. Переворачиваюсь на спину и открываю глаза. На кровати сидит мама и смотрит на меня.
— Они говорили, чтобы я разобрала вещи в твоей комнате. Устроила здесь чулан или использовала для других целей. Но я не могла. Я знала, что ты вернешься.
Она хлопает меня по лодыжке через одеяло. Я не знаю, что ей сказать. Прошло столько времени с тех пор, как у меня была мама, и я не знаю, нормально ли это, что она смотрит на меня спящую.
Но ощущение странное.
— Мальчики отправляются в воскресенье в Мельбурн, — говорит она с улыбкой. — Потом будем только мы.
— Отлично, — хриплю я. Воскресенье послезавтра. Кажется странным, что она радуется отъезду сыновей. Она внимательно смотрит на меня. Мне очень хочется, чтобы она ушла.
— Винс звонил, — говорит она наконец. — Хотел извиниться за то, что не приехал вчера. Возникли какие-то срочные дела. Он сказал, что скоро будет здесь.
Тошнота отступила, но в голове осталась пульсирующая боль.
— Ладно, не буду мешать тебе собираться. — Она поднимается, подходит к окну и приоткрывает жалюзи, впуская в комнату немного света. — Я поищу для тебя ту фотографию с показом мод.
— Ты не откроешь окно? — Свежий воздух помог бы мне. Но похоже, она не слышит меня: ничего не отвечая, выходит из комнаты и закрывает за собой дверь. Солнце слепит мне глаза, но помогает проснуться.
Я заставляю себя встать и пойти прямиком в душ. Стоя под теплыми струями воды, я чувствую головокружение. Так глупо было выпить всю ту водку одной. Если бы родители или братья зашли ко мне, я могла бы легко проговориться. А сейчас еще и Андополис возвращается. Расследование вовсе не закончено. Я так устала от него и его навязчивого чувства вины. И мне надоело играть беззащитную жертву; он слишком упивается этим образом.
Пока горячая вода стекает по моему телу, смывая отвратительное чувство дурноты, я стараюсь придумать новый план. Новый способ, как вынудить Андополиса навсегда оставить меня в покое. Такие мачо, как он, никогда не видят в молодых женщинах людей, а только объекты своих брутальных фантазий. Что же, если роль жертвы не работает, придется пойти на риск и впасть в другую крайность.
Выйдя из душа, я еще раз просматриваю вещи в шкафу Бек. В гардеробе каждой шестнадцатилетней есть что-нибудь распутное, дерзкое, и я уверена, Бек не исключение.
Я выглядываю в окно рядом с входной дверью. Улица пуста. В самом конце дороги желтеет несколько пластмассовых дорожных заграждений. На кухонном столе мама оставила для меня тарелку с двумя тостами с арахисовым маслом. Она разрезала их на треугольники, как обычно делают для маленьких детей. Интересно, твердую корочку она тоже начнет обрезать? Но я рада завтраку. Проглатываю все быстро, едва различая вкус и надеясь, что хлеб впитает в себя хотя бы немного алкоголя. Я слышу звук заворачивающих на подъездную дорожку колес. Видимо, Андополис уже здесь. Хватаю последний треугольный тост и иду на поиски мамы, чтобы попрощаться. Из-за двери спальни ответа не последовало, но я слышу какое-то движение в постирочной комнате. Входя туда, я вижу, что дверь в гараж наполовину открыта. Я понимаю, что еще никогда туда не заходила.
Толкаю дверь и ёжусь: здесь намного холоднее, чем в доме. Спускаюсь по трем узким ступенькам на цементный пол гаража. Немного пахнет плесенью и гнилью. Гараж заставлен коробками и книжными стеллажами, старыми детскими велосипедами, а в углу валяется скомканная грязная белая простыня. Странно, что мама это допустила. Кажется, она беспрестанно чистит весь дом, даже когда он безупречен. Свет тусклый, но из-за одного из стеллажей доносится шуршание.
— Мама?
Хлопок — и она появляется из-за книг, держа в руках фотоальбом.
— Иди в дом! — резко говорит она. — Здесь полно пауков.
Она как-то странно смотрит на меня, словно боится. Ее глаза бегают между мной и стеной сзади. Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть, на что она смотрит, но там ничего нет, только коробки.
— О’кей, просто хотела попрощаться, — оправдываюсь я.
— Пока, — отвечает она и снова исчезает за полками.
Я сажусь в машину к Андополису, наслаждаясь выражением его лица: кажется, что его глаза вот-вот вылезут из орбит, когда он видит мой наряд. Это лучшее, что я нашла в шкафу Бек, — крохотная черная кожаная юбка и обтягивающая черная майка. Мне холодно и хочется покрепче запахнуть пальто. Но я оставляю его расстегнутым, чтобы Андополис не мог оторвать глаз от бледных ног своей маленькой жертвы.
— Почему вы на меня так смотрите? — спрашиваю я.
— Как так? — Он быстро отворачивается, включает зажигание и выезжает с подъездной дорожки. — Тебе лучше прикрыть лицо, когда мы будем проезжать мимо репортеров, — говорит он, прочистив горло.
Я наклоняюсь вперед, кладу руки на колени и накрываюсь пальто с головой. Я не хочу, чтобы они видели хоть какую-то часть меня. Когда их крики и возгласы стихают, я снова выпрямляюсь на сиденье.
— Когда они уедут? — спрашиваю я его.
— Они не будут здесь долго околачиваться. Если ты не станешь им ничего показывать. — Его взгляд снова метнулся к моим ногам.
Остаток пути он едет молча. Я обращаю внимание на его руки. Ногти обкусаны до самого мяса. Кое-где даже осталась запекшаяся кровь. Я по-настоящему доканала его. Мы паркуемся перед «Макдоналдсом» и наблюдаем, как несчастный персонал переворачивает бургеры и моет полы. Бек, должно быть, ненавидела эту работу. Спустя какое-то время я понимаю, что один из сотрудников мне немного знаком. Я прищуриваюсь, пытаясь вспомнить, где его видела. Он старше всех остальных; он облокачивается о прилавок, смеется с одной из девушек. Потом до меня доходит. Он был на одной из фотографий персонала «Макдоналдса» 2003 года, Лукас.
— А внутрь мы не пойдем? — спрашиваю я.
— Слишком большая вероятность, что тебя узнают, — отвечает он, снова оглядывая меня с ног до головы. Возможно, он просто не хочет заходить туда со мной из боязни, что люди примут меня за проститутку или типа того. Я замечаю, как его рука инстинктивно тянется ко рту; он тоже это замечает и заставляет себя остановиться, прежде чем его ноготь оказывается между зубами. Но я теперь знаю, что близка к цели. Он практически на пределе. Я почти сделала это; почти выиграла.
— Но вы возили меня в автобусе, — говорю я.
— Да, но это было до того, как ты обратилась к прессе.
— Я не обращалась к прессе.
— Ну да, конечно.
Какое-то время мы сидим в тишине.
— Ты начинаешь изматывать меня. — В его голосе звучит мольба. — Все, чего я хочу, — это помочь тебе.
— Ну, может быть, я не хочу вашей помощи. Может, мне и так хорошо.
Андополис ударяет рукой по рулю, и я подпрыгиваю от неожиданности.
— Черт возьми, Бек! Кто это? Кого ты покрываешь?
— Никого!
Он рычит от злости, включает зажигание и задним ходом очень быстро выезжает с парковочного места.
— Да как вы вообще можете предполагать, что я кого-то покрываю? — возмущаюсь я. — Не думаете, что я ненавижу человека, который украл мою жизнь?
Вообще-то это я украла жизнь Бек.
— Нет, я не думаю, что ты его ненавидишь.
— Конечно! Я ненавижу его больше всего в жизни! Вы ведете себя так, словно все это моя вина, словно я знала, что меня похитят. Откуда, черт возьми, мне было знать, что такое случится?
Я осознаю, что спрашиваю его по-настоящему.
— Если это вообще было, — бурчит он себе под нос, газуя.
— Что вы имеете в виду? — спрашиваю я.
Андополис ничего не отвечает.
Он как будто говорит загадками. С чего он решил, что Бек не испытывает ненависти к своему похитителю? Почему?
— Вы не верите, что я его ненавижу, — размышляю я вслух. — Думаете, я хорошо к нему отношусь?
Он ничего не говорит.
— Думаете, я люблю его? — вырывается у меня. Это звучит как обвинение, но он и бровью не ведет. Именно это он и думает.
А потом наконец до меня доходит; все встает на свои места. Как он смотрел на меня, словно на лгунью, когда мы стоял на том месте, где Бек похитили. Именно тогда он и начал сомневаться во мне.
— Вы считаете, что этот кто-то, кто знал… меня. — Я чуть было не сказала ее. Он молчит и едет дальше. Это равносильно согласию. — А что насчет телефона? Если ваша теория верна, как он там оказался?
— Подбросили, — отвечает он. Так уверенно, словно это доказанный факт.
— Это же бред!
— Бред — это думать, что в таком спокойном районе никто, даже какой-нибудь сосед-полуночник, не услышал бы, как пристают к девушке, — рявкнул он.
После его слов в машине повисает тишина. Он прав. Как я не додумалась до этого раньше? Спустя какое-то время я замечаю, что мы едем обратно тем же путем.
— Вы везете меня домой?
— Только если ты не помнишь, куда еще ходила в тот день, а так на сегодня все.
Но есть кое-что еще. Джек сказал, что Бек приходила к Лиззи, но той не было дома. Андополис почему-то не знает об этом.