— Так и было.
Снова молчание.
— Как дела у твоей мамы?
— Вроде ничего.
— Она показалась мне немного странной, когда я приходила на днях.
Я пытаюсь вспомнить, что мама делала в тот день, когда Лиззи стояла в дверях и плакала. Кажется, она была как всегда.
— В смысле, странной?
— Я давно с ней не общалась, но помню, что она была всегда очень строгой. А в тот день напоминала лунатика. Я ее даже не узнала.
Строгая — наверное, я бы в последнюю очередь использовала это слово, чтобы описать ее. Даже близко представить ее такой не могу. За исключением того момента в гараже вчера, когда она в принципе велела мне убраться.
— Раньше я побаивалась ее. Я была уверена, что она считала меня глупой блондинкой, недостойной быть твоей лучшей подругой.
Я снимаю куртку и откидываюсь назад. Возможно, эта поездка за кофе не такая уж плохая идея. По крайней мере, это отвлечет меня от мыслей о вчерашнем сообщении и том ужасно оскорбленном выражении на лице Джека, когда я уходила.
— Наверное, все потому, что она потеряла ребенка. Это наверняка меняет людей, — говорит Лиззи.
Она смотрит на меня, потом переводит взгляд на мое платье, на ее лице появляется странное выражение. Это одно из более или менее взрослых платьев в гардеробе Бек, сшитое из коричневого пестротканого материала.
— Помнишь, откуда это платье? Мы нашли его на воскресной ярмарке.
— Да, — отвечаю я, а она смотрит на меня, как будто ожидает чего-то большего. — Мы отлично повеселились.
Лиззи молчит, и я понимаю, что она съезжает на обочину и останавливается. Рядом огромное озеро, но не видно ни одного кафе.
— Все в порядке? — спрашиваю я.
Она глушит мотор, но так ничего и не говорит. Просто смотрит перед собой, на широкое голубое озеро и черных лебедей, плавающих по его поверхности. Небо затянуто серыми облаками, кажется, скоро пойдет дождь.
— Знаешь, твой голос совсем не похож на голос Бек, — неожиданно произносит она.
У меня замирает сердце.
— Возможно, спустя столько времени многие забыли, как он звучал, но я не забыла.
— Не понимаю, — отвечаю я, жалея, что не приложила больше усилий.
— Ты очень похожа на нее — тут я отдаю тебе должное. Но ты ведешь себя абсолютно по-другому.
— Лиззи, — я стараюсь все исправить, — это я. Я Бек.
Она поворачивается ко мне, ее глаза горят.
— Твою мать, не лги мне больше. Я не знаю, кто ты, но ты не Бек.
Я ничего не говорю. Я молчу. Мне очень стыдно.
— Ты знаешь, что с ней случилось?
Это бессмысленно. Она знает.
— Нет. Я никогда с ней не встречалась, — отвечаю я.
По щекам Лиззи текут слезы.
— Зачем тебе это нужно? Ты вернулась, и я думала, что с ней все хорошо. А сейчас она как будто снова исчезла.
— Прости, — шепчу я.
Мы сидим молча. Уставившись на озеро. Мне становится холодно.
— Пожалуйста, никому не говори, Лиз. Пожалуйста. Я не могу так поступить с семьей.
— Как будто тебе не насрать!
— Нет. — И это правда.
— Пожалуйста, Лиз. Я уеду. Скажу им, что хочу начать жизнь с нового листа, и буду звонить им каждую неделю. Тебе даже больше не придется со мной встречаться.
— Убирайся из моей машины! — Она ненавидит меня.
— Мне кто-то угрожает. Я боюсь.
— Ага, конечно.
— Мне нужна твоя помощь. — Она ничего не отвечает, поэтому я продолжаю взахлеб: — Я думаю, похититель Бек где-то рядом. Мне кажется, это кто-то, кого она знала.
— Хватит этой собачьей чуши! — кричит она.
— Это не собачья чушь, поверь.
Она не верит мне, да и как ее за это осуждать? Она ни за что не согласится мне помочь.
— Пожалуйста, — прошу я, — дай мне время до завтра. Я должна выяснить, кто это.
— Я не знаю. Я подумаю. А сейчас убирайся. Я боюсь, что могу ударить тебя.
Я отстегиваю ремень безопасности и выпрыгиваю из машины. Оборачиваюсь и смотрю на Лиззи. Ее глаза безучастны, но губы крепко сжаты, как от нестерпимой боли.
Моя голова горит и кажется тяжелой, я чувствую давление в груди. Прислоняюсь к дереву, заставляю себя глубоко дышать. Слышу, как Лиззи уезжает.
До меня доходит весь ужас того, что я делаю. Такое не прощают; это худшее, что один человек может причинить другому. Мне действительно придется уйти. Но я не хочу. Если я уйду, а все будут думать, что я Бек, что она жива и здорова и живет где-то новой жизнью, тогда все закончится. Это будет финалом, и того, кто несет ответственность за случившееся с Бек, никогда не накажут.
Я смотрю на озеро; в его идеально гладкой поверхности отражается небо. Там, на дне, может быть тело Бек, в мусорном мешке с камнями. Она может быть где угодно. Единственный человек, который знает, где она сейчас, — убийца. Человек, который написал мне сообщения. Но в этом и мое преимущество, потому что он также единственный человек, кто сразу знал, что я не та, за кого себя выдаю.
Я прокручиваю в памяти время с момента моего прибытия сюда. Должно быть что-то, какой-нибудь знак, что этот человек лгал.
Ориентируясь по карте в моем телефоне, я отправляюсь домой. Становится холодно. Я чувствую себя уязвимой, шагая по этому пустынному ландшафту, — одинокая фигура среди редких светлых стволов эвкалиптов, выделяющаяся на фоне меркнущего света.
Я всегда умела хорошо притворяться. Играть разные роли. Я понимаю, что именно это сейчас и делаю. Примеряю на себя Бек. Я как турист в чужой жизни. Паразит. Подобно тому, кто похитил Бек, я всегда ношу маску, играю какую-то роль. Может, потому, что боюсь, что под маской окажется нечто уродливое или, еще хуже, вообще ничего.
Теперь желание покинуть жизнь Бек усилилось. Кто-то за мной охотится. Меня могут убить. Но я не могу просто сбежать. Я должна остаться. Это мой долг перед Бек. Еще только один день. Даже если это означает, что меня могут схватить.
Я успеваю добраться домой до того, как начинается дождь. Мой сотовый разрядился, и я брела по улицам в темноте, пока вдали не появилось что-то знакомое. Подойдя к своей улице, я увидела освещенную отгороженную зону. Это журналисты установили себе фонари.
Они не собирались никуда съезжать в ближайшее время. Держась в тени, я в оцепенении наблюдала за ними несколько секунд. Они курили, потирали руки, чтобы согреться. Смеялись, собравшись в небольшие группы.
Мне и в голову не пришло развернуться и не ходить домой. Я уже приняла решение. Я просто обошла вокруг квартала и вышла на улицу с другой стороны переулка-тупика. Отсюда был виден второй этаж нашего дома, который лишь подчеркивал миниатюрность коттеджа впереди. Я проскользнула сбоку, вдоль стены, нагибаясь под освещенными окнами, и, перепрыгнув через ограду, оказалась в саду за нашим домом. Поспешила к входной двери, и теперь, когда закапали первые капли дождя, я собираюсь с духом. Лиззи ведь могла уже позвонить им. Замерзшими пальцами я отворяю дверь.
— Привет, Бекки! — говорит Пол. Он сидит в гостиной со своим айпадом на коленях, подняв ноги. — Эндрю и я уже начали беспокоиться, что ты забыла о нашем завтрашнем отъезде.
— Или что ты предпочтешь провести вечер со своим новым дружком! — кричит из кухни Эндрю.
Лиззи не позвонила. Она нашла в себе силы дать мне еще один, последний день.
— Конечно, я не забыла, — говорю с облегчением. Я сажусь на диван рядом с Полом. Его тепло успокаивает. Я снова чувствую себя в безопасности, хотя бы на мгновение.
— Хорошо, — отвечает он, обнимая меня одной рукой. Я смотрю, как он пролистывает почту на экране.
Это наводит меня на мысли об отце Джека, о том, как странно он посмотрел на меня, оторвавшись от своего айпада. Увидев меня, он не удивился, как все остальные. Меня бросает в дрожь. Пол потирает мне предплечье, думая, что я замерзла.
В его взгляде было что-то не то. Потому что он знал? Знал, что я не Бек, которую он сам же и убил? Он солгал полиции; я это уже знаю. Значит, у него была на то причина. Я вспоминаю сюжет о траурной акции, как он кладет кепку с логотипом «Макдоналдса» на ступени. Как я могла это упустить? Откуда у него кепка Бек; наверняка Бек возвращалась в ней домой в тот вечер.
Что бы там родители ни готовили, пахнет обалденно. Я поднимаюсь и иду на кухню взглянуть. Мама мешает что-то в кастрюле, а отец нарезает овощи. Эндрю сидит за столом и играет с телефоном.
— Хочешь натереть сыр? — спрашивает отец, пододвигая терку в мою сторону.
— Конечно, — отвечаю я.
Сегодня последний вечер. Никто из них не знает, что завтра я уеду вместе с близнецами. Я стараюсь отогнать от себя чувство потери и просто наслаждаться этими драгоценными последними моментами с ними.
— Чем займешься завтра? — спрашивает Эндрю. — Снова встречаешься с Винсом?
— Возможно, — лгу я. — Или пойду к Лиззи.
Но я собираюсь навестить совсем не Лиззи. А ее отца.
16Бек, 17 января 2003 года
Когда ты абсолютно измотана, потрясена и ненавидишь весь мир, нет ничего лучше дома, который полностью в твоем распоряжении.
Близнецы не разговаривали с ней и укатили на своих велосипедах неизвестно куда, а родители были на работе.
Бек по-прежнему сидела в пижаме и не собиралась переодеваться, разве что у нее не будет другого выхода. В кои-то веки ее дом стал надежным местом, где можно спрятаться от торнадо, в которое превратилась ее жизнь. Здесь она была защищена от ссоры с Лиззи, от необходимости смотреть Люку в глаза, от разочарованности Эллен. Лежа на черном кожаном диване в гостиной, она смотрела в потолок и старалась ни о чем не думать. Вместо этого она фокусировалась на ощущении диванной кожи под ее босыми ногами, на скрипящем звуке, который раздавался, когда она терлась о нее пятками. Она пыталась представить, что этот прохладный тихий дом и есть ее мир. Что снаружи ничего не существует — никакой жары, никакого яркого света.
До работы оставалось три часа. Слава богу, сегодня не придется работать ни с Лиззи, ни с Люком.
Она медленно сползла с дивана. Взяла чашку из-под кофе, отнесла ее на кухню и вымыла, наблюдая за тем, как мыльная пена сползает вниз и с бульканьем исчезает в стоке. Она аккуратно вытерла чашку и поставила обратно в шкаф, словно никогда ею и не пользовалась. Бек боялась, что если включит телевизор, то разрушит все очарование момента. Так как делать было нечего, она вер