Глава 21
Я влюбилась в Ники, когда мне было одиннадцать. Тогда я только-только начала учиться в средней школе, и его сестра Хейли оказалась моей соседкой по парте. Мы сразу подружились, и уже через несколько дней она пригласила меня на чашку чая.
Она жила в фешенебельном районе «жилья класса люкс», с большими отдельно стоящими домами, широкими подъездными дорожками и колоннами по обеим сторонам сверкающих дверей. На стенах висели красные коробки сигнализации, словно показывая фигу потенциальным грабителям. Никакого мусора, никакой жвачки на тротуарах. Полная противоположность скучным одноэтажным домикам из 60-х на нашей улице.
Мама Хейли позвонила моему папе, чтобы договориться. Она собиралась забрать нас из школы, а потом отвезти меня домой к семи часам. Я помню, как прыгала от счастья, но и нервничала тоже, потому что знала: в какой-то момент мне придется сказать Хейли, что я не смогу пригласить ее в гости в ответ. Я подумала, что она должна узнать об этом до того, как я к ней поеду, чтобы у нее была возможность передумать, но мне так хотелось поехать, что я не смогла заставить себя признаться.
С начальной школы у меня почти не осталось друзей. Не то чтобы я была нелюдимой или изгоем. Просто мои родители не могли, как другие, возить меня и моих одноклассников на разные занятия: балет, гимнастику, плаванье — не говоря уж о бесконечных днях рождения. Отец ненавидел полагаться на других и не хотел, чтобы нам делали одолжения из жалости, поэтому после школы я сразу шла домой и сидела дома все выходные. Я не злилась на него за это, я понимала.
Мать страдала от рассеянного склероза и большую часть времени проводила в кресле-каталке, одурманенная марихуаной, которую папа тайком выращивал в теплице. Он работал неполный день, чтобы ухаживать за ней, и, когда уходил на работу, я должна была его подменять. Так я научилась готовить. Сначала это было вынужденное занятие, потом оно стало мне нравиться. Я брала в библиотеке кулинарные книги и пробовала новые рецепты. Очень редко у меня бывали все необходимые ингредиенты, поэтому приходилось импровизировать. Вскоре я стала изобретать собственные блюда — должна признать, некоторые получались довольно странными. Куриные грудки с бананами. Свиные ребрышки, маринованные в цитрусовом конфитюре.
— А нельзя ли как-нибудь для разнообразия сделать сосиски с жареной картошкой? — спрашивал папа, когда я подавала очередное «блюдо от Дженни».
Да, я стала девочкой-сиделкой, хотя не помню, чтобы кто-нибудь когда-нибудь меня так называл. В наши дни дети с родителями-инвалидами получают больше помощи. Социальные службы присматривают за семьями «в зоне риска», различные благотворительные организации помогают в уходе за больным, организуют группы поддержки, даже отправляют отдыхать. Но я не чувствовала себя особенно несчастной — такая уж у меня была жизнь, вот и все. Я любила маму, и мне не нравилось видеть, как она страдает. Но чем тяжелее становилась болезнь, тем больше она отдалялась от меня. И от папы тоже. Я приписывала это травке, но теперь, оглядываясь назад, понимаю, что и сама была виновата. Потому что нашла себе другую семью.
После того первого визита я быстро поняла, что родителям Хейли все равно, участвуют ли мои родители в развозе детей и приглашают ли к себе в гости в ответ. Очень скоро я стала проводить время у Уоррингтонов, когда не нужно было находиться дома, мыть, стирать, готовить и ухаживать за больной мамой. Они приняли меня в семью, обращались со мной как с третьим ребенком. Мама Хейли готовила жаркое на большее число человек и пекла вдвое больше кексов, а лишние передавала мне домой в пластиковых контейнерах. Она даже предложила, чтобы ее домработница гладила и наше белье, но папа был резко против.
— Если она не перестанет засовывать нам в глотку свою благотворительность, больше ты туда не пойдешь, — заявил он.
Но я все равно ходила. Украдкой проносила в дом жаркое и кексы, а потом делала вид, будто сама их приготовила. Говорила папе, что вынуждена проводить время с Хейли, потому что мы вместе работаем над школьным проектом или готовимся к экзаменам.
К началу восьмого класса наша дружба окончательно окрепла и устоялась. У нас были одинаковые предпочтения в моде и музыке, мы любили и ненавидели одну и ту же еду. Мы делали одинаковые прически и учились искусству макияжа на лицах друг друга. Мы обе терпеть не могли футбол и обожали танцы. Хейли придумывала танцевальные движения, которые мы отрабатывали перед зеркалом в ее спальне. А потом мы бежали вниз и выступали перед ее родителями, которые всегда аплодировали и говорили, что мы сказочно талантливы. Я стала частью семьи. У меня было свое место за обеденным столом, своя кружка, своя зубная щетка в ванной.
Иногда мне приходилось после школы сразу идти домой, чтобы присмотреть за мамой, но, как только возвращался папа, я сбегала к Хейли. К тому времени я уже могла сама добираться на автобусе, но родители Хейли всегда отвозили меня домой. Иногда, очень редко, мне разрешали остаться на ночь, но обычно по утрам я нужна была дома. Моей задачей было помочь маме подняться, принять душ и одеться, а потом приготовить ей завтрак.
Папу я видела редко. Мы с ним были как сменные рабочие, которые встречаются только в перерывах. Я оставляла ему еду, которую он разогревал себе на ужин, а потом сидел весь вечер в одиночестве перед телевизором. Мама всегда ложилась рано, но папа не мог никуда уйти, так как ей могло понадобиться в туалет. Возвращаясь мысленно в прошлое, я понимаю, что у него почти не было собственной жизни. Но он никогда не жаловался, никогда не просил меня остаться, чтобы он мог сходить в паб или посмотреть субботним днем футбол.
— Повеселись там, — говорил он.
Наверное, он знал, что мама не доживет до старости, что через несколько лет все будет кончено и он будет свободен. Но я этого не понимала. Я была слишком занята своим подростковым эгоизмом, одержима музыкой, одеждой и мечтами о любви. Отличницей я не была, но прекрасно рисовала. Подумывала стать модным дизайнером или, на худой конец, получить работу в «Топшопе». Университет даже не обсуждался: если бы я и набрала достаточно баллов, я все равно не смогла бы уехать из дома. Впоследствии оказалось, что это не так. Мама умерла, когда мне было семнадцать, но к тому времени я уже была привязана к другому человеку. К Ники.
Я знала, что с самого начала ему нравилась, потому что он постоянно меня дразнил. Хейли сердилась, но я не возражала, ведь так мне доставалось его внимание. Он выхватывал мою домашнюю работу и бегал с ней по комнате, вынуждая меня его преследовать, или принимался бить меня подушкой, не прекращая, пока я не брала другую и не нападала на него в ответ. Сражения на подушках обычно заканчивались щекоткой. Ник просто мастерски умел удерживаться от смеха, и это приводило нас с Хейли в ярость.
Он был на два года меня старше, красивый, уверенный в себе. Каким-то образом он умудрился избежать той нескладной фазы, через которую проходят все мальчишки. Девочки из нашего класса с ума по нему сходили, и когда нам исполнилось четырнадцать, Хейли внезапно стала очень популярной. Но она не собиралась подпускать к нему другую девочку. По ее мнению, Ники уже был занят.
Хейли пришла в восторг, когда мы с Ники стали парой, она совсем не ревновала. Когда мы начали ходить на свидания — в основном в кино или на длинные прогулки по берегу канала, — она помогала мне решить, что надеть, и делала красивый макияж. А после забрасывала меня вопросами, желая знать все подробности. «Что он сказал?» «А ты что сделала?» «Ты разрешила ему положить руку тебе в лифчик?»
Их родители — Джейн и Фрэнк — знали, что мы встречаемся, и, кажется, одобряли. Вся семья меня любила, что бы я ни делала. Поначалу я думала, что они просто жалеют меня из-за моего тяжелого детства, но с течением лет я отмела этот страх. Де-факто я уже была Уоррингтон. И надеялась, что однажды стану ею официально.
Хейли обожала старшего брата, но сказала мне, что всегда хотела сестру. Я чувствовала то же самое. После моего рождения мамина болезнь обострилась, и ей рекомендовали больше не заводить детей.
— Если ты выйдешь замуж за Ники, ты станешь моей настоящей сестрой, — говорила Хейли. — Разве это не замечательно?
Мы часами тайно планировали свадьбу: выбирали цвета, место, меню и цветы. Хейли, конечно же, была главной подружкой невесты, и мы милостиво позволили Ники выбрать себе шафера. Во время скучных уроков я рисовала на полях тетрадки свое свадебное платье и тренировалась подписываться будущей подписью — Дженнифер Уоррингтон, с длинным росчерком. Мне нравилось, как сочетаются имя с фамилией: и там и там три слога с буквой «и» в среднем. Казалось, это судьба.
Никогда не забуду, как мы вместе лишились невинности, та дата врезалась мне в память. Воскресенье, 9 июля 1989 года. Дом был пуст. Джейн с Фрэнком выиграли билеты на мужской финал Уимблдонского турнира, а Хейли улетела со школой во Францию. Я была единственной девочкой в нашем классе, кто не поехал. Мама стала совсем больна, и папа не справлялся. Но я не сожалела, ведь мы могли видеться с Ники. Мы только что сдали экзамены, и у нас было полно свободного времени.
В том году Борис Беккер играл против Стефана Эдберга. До сих пор, когда я слышу по телевизору, как Беккер комментирует теннисный матч, я вспоминаю тот счастливый день. Мы сделали это на диване, а в углу ревел телевизор, чтобы мы знали, если неожиданная буря сорвет игру. И хотя в тот день стояла идеальная для тенниса погода и Уимблдон находился более чем в полутораста километрах от нас, я вся тряслась от страха, что его родители внезапно вернутся и нас застукают. Но Ники нравилось ощущение риска. Лежа под ним с задранными ногами и усиленно стараясь вызвать в себе безрассудную страсть, я все поглядывала на экран, выискивая среди толпы болельщиков соломенную шляпку его матери.
Мне только что исполнилось шестнадцать, так что мы не нарушали закон. До этого мы не занимались сексом, только петтингом. Меня всегда бесило это слово. Его можно было увидеть на плакатах на базе отдыха, где нарисованный мальчик обнимал девочку в шапочке для бассейна, и Ники всегда говорил, что это просто смешно, как будто шапочка для бассейна могла возбудить. В тот день мы пошли до конца. Как и победа Беккера, кульминация наступила слишком быстро. Не самый классный секс, но в своем роде прекрасный. Исторический момент. А после мы лежали в обнимку на бежевых велюровых подушках и смотрели телевизор, где шла церемония награждения, герцогиня Кентская болтала с мальчиками, подбирающими мяч, и Беккер потрясал трофеем перед ликующей толпой. Мои бедра были влажными от пота и непривычно ныли. Я не испытывала никаких сомнений в том, что это простое неловкое действо предопределило наши судьбы, связав вместе навечно.
— Я люблю тебя, — прошептала я, и я никогда не забуду его неуклюжий ответ:
— И я тебя тоже, наверное.
Не самое романтичное признание, особенно учитывая, что я только что отдала ему свою невинность, но я его простила. Я всегда его прощала. Что бы ни случилось.
Глава 22
Адвокатское бюро по семейным делам «Эндрю Уотсон и партнеры» я нашла через Интернет. Их офис располагался над риэлторской конторой, попасть в него можно было, поднявшись по узкой лестнице за входной дверью. Первая консультация была бесплатной, за последующие услуги взималось «посильное вознаграждение». В моей ситуации никакое вознаграждение не казалось посильным, но я жаждала совета. Мне очень не хотелось использовать мамины сбережения, поэтому я была полна решимости отыскать другой способ сражаться с Ником. Может быть, думала я, мне полагается бесплатная юридическая помощь от государства.
Эндрю Уотсон открыл блокнот на чистой странице и толстой черной ручкой написал сверху мое имя. Он был примерно ровесник Ника, но годы обошлись с ним далеко не так хорошо. Пуговицы рубашки едва сходились на большом пивном животе, пальцы напоминали сардельки. Клочковатая бороденка выглядела так, словно ее нарисовал у него на лице ребенок, и ничуть не скрывала брыли и двойной подбородок.
— Итак, расскажите вкратце, что привело вас сюда, — предложил он.
Я рассказала, что Ник испарился вместе с нашей дочерью и я понятия не имею, где они.
— Вы официально женаты, правильно?
Я кивнула.
— И он указан отцом ребенка в ее свидетельстве о рождении?
— Да, я знаю, что Ник несет за нее ответственность. Знаю, что он не совершил ничего незаконного.
— У вас есть основания полагать, что он может навредить ребенку?
— Нет, никаких. Я уверена, что Эмили с ним в безопасности, но дело не в этом, — ответила я, вся пылая от волнения. — Я нужна ей. Я хочу ее вернуть.
— Разумеется. Думаю, судья вряд ли одобрит поведение вашего мужа, если только у него не было уважительной причины забрать ребенка из-под вашего попечения. — На секунду замолчав, он смерил меня внимательным взглядом. — Например, у него создалось впечатление, что вы представляете угрозу для дочери.
В памяти вспыхнуло утверждение Ника о том, что я нестабильна, но я решительно закачала головой.
— Нет, ничего такого. Честно говоря, я планировала уйти от него, но он узнал и ушел первым. Думаю, в этом все дело.
Эндрю Уотсон записал что-то в блокнот, потом поднял взгляд и озвучил свой вердикт.
— В семейных делах судья руководствуется интересами ребенка, а это значит, что обычно, хотя не всегда, он требует возвращения ребенка к его нормальному жизненному распорядку. Мы можем добиться судебного предписания незамедлительно вернуть вашу дочь домой.
Впервые за несколько дней на моем лице появилась улыбка.
— Отлично! Как раз то, что нам нужно.
Он нахмурился.
— Проще сказать, чем сделать. Вы говорили, что не знаете, где сейчас живет ваш муж.
— Да. — У меня тут же упало сердце.
— Еще не все потеряно. Суд может предписать, чтобы любой, кому известно его местонахождение, раскрыл эту информацию. Например, члены семьи, работодатель, банк, оператор мобильной связи. А когда Эмили вернется домой, вы с мужем сможете договориться, где она будет жить и как вы будете делить опеку, но, если у вас не получится, суд издаст еще одно предписание, обязывающее вас прийти к соглашению.
— Это все так сложно.
— Да, бывают сложные случаи. А потом вас еще ждет бракоразводный процесс. Если муж откажется идти навстречу, боюсь, судебные издержки обойдутся вам в несколько тысяч.
У меня нет нескольких тысяч, подумала я.
Уотсон взглянул на наручные часы. Отведенный мне час бесплатной консультации почти истек.
— Могу я вам помочь с чем-нибудь еще?
О да, подумала я, всего одна мелочь. Я рассказала, что меня не пускают в собственный дом и лишили денег. Он тихо присвистнул, когда я призналась, что у нас нет совместного счета в банке, и сделал очередную пометку в блокноте. Я не могла прочитать, что там написано, но подозревала, что что-то вроде: «Самая большая идиотка, которую я в жизни видел».
Эндрю Уотсон откинулся на стуле.
— Я полагаю, вы совместно владеете домом, в таком случае вам нужно предъявить доказательство…
Я подняла руку, останавливая его.
— Я сомневаюсь, что мы владеем домом совместно.
Он бросил на меня недоверчивый взгляд.
— Что значит «сомневаетесь»? Разве вы не должны знать наверняка?
У меня заполыхали щеки.
— Муж жил там со своей первой женой. Она съехала, и в доме поселилась я. Не помню, чтобы я что-то подписывала. Я думала, когда мы поженимся, дом автоматически будет принадлежать и мне тоже. Но, возможно, я ошибалась.
— Если вы не подписывали договор о передаче права собственности, тогда… да, вы ошиблись, — он покачал головой, словно не верил своим ушам. — Боже, да у вас проблемы.
Я опустила глаза.
— Поэтому я и пришла.
— Так, ладно… — он собрался с мыслями. — Если у вас есть доказательства, что вы проживали там в течение длительного периода времени, мы можем апеллировать к вашему праву на семейный дом. Суд издаст предписание, по которому вы сможете вернуться в дом и жить там до окончания бракоразводного процесса. Это будет довольно просто, если только… — он поднял предостерегающий палец, — если только домом не владеет совместно с вашим мужем третье лицо, например его бывшая жена, и она не согласна. Но давайте не будем строить догадки. Мы можем посмотреть, кто владелец, в земельном кадастре.
Больше судебных предписаний — больше трат. Я представила, как тысячи золотых монет струятся на обитый кожей письменный стол Эндрю Уотсона, и его лысеющая голова едва выглядывает из-под этой кучи. Наверное, ему сейчас казалось, будто все дни рождения наступили одновременно.
— А что насчет бесплатной юридической помощи от государства? — спросила я. — У меня нет ни дохода, ни сбережений…
Он сморщил нос.
— Вы вправе претендовать на бесплатную юридическую помощь, если есть доказательства, что вы жертва домашнего насилия или что ваш муж угрожает ребенку, но, как я понимаю, это не так? — Он уловил мой потухший взгляд. — Мне очень жаль. Развод — ужасно дорогое и выматывающее занятие. Как бы мне ни хотелось быть вашим адвокатом, я рекомендую постараться разрешить ваши разногласия миром и не доводить дело до суда.
Я знала, что этого никогда не произойдет. Ник станет биться до последнего, невзирая на то, сколько денег придется потратить. Вероятно, он прямо сейчас сидит с каким-нибудь крутым дорогим адвокатом и стряпает против меня дело. Не было никаких доказательств того, что я могла навредить Эмили, но Ника это не смутит — что-нибудь выдумает.
— Спасибо за совет, — сказала я, вставая. — Вы дали мне много пищи для размышлений.
Я вышла на улицу. Утро было в разгаре, солнце ярко светило с жизнерадостного голубого неба, будто насмехаясь надо мной. Беспокойство давило на меня с такой силой, что я едва двигалась. Что сказать маме? Я знала: она будет в ярости, оттого что мне не положена бесплатная юридическая помощь, и непременно разразится гневной тирадой о том, что у богачей не должно быть преимуществ перед лицом правосудия. Еще я знала, что она захочет сражаться, попытается навязать мне свои деньги. Но я не могла их принять. Даже если мы потратим все ее сбережения, этого будет недостаточно, мы никогда не выиграем. С таким же успехом можно было спалить ее деньги на костре. Весь мамин тяжкий труд, годы суровой экономии и отказа себе во всем пойдут насмарку. Она заслужила хорошую жизнь на пенсии, я не могла это у нее отнять. Нет, это моя проблема. Но я не собиралась отдавать Эмили без боя. Нужно просто было найти другой путь.
Я подозревала, что семья Ника знает, где он. Раз мне не по карману было предписание суда, я решила обойтись своими силами. Самой идти к родителям или сестре Ника и умолять их предоставить мне информацию было бесполезно. Но они все еще дружили с Джен.
Вот только поможет ли она мне?
Она позвонила ради меня Хейли и нашла адрес Сэма. Она не пыталась отговорить меня от встречи, а значит, ей нечего было скрывать. Я вспомнила наш последний разговор в ее квартире. Когда она сказала, что у них с Ником не было интрижки, мне показалось, что она не врет. И казалось, ее искренне потрясло то, что он увез Эмили. Я чувствовала искру женской солидарности между нами — удастся ли раздуть из нее пламя?
Вернувшись к маме, я набрала Джен. Пока я ждала ответа, мое сердце билось все быстрее.
— Наташа? — произнесла она, взяв трубку. — Я думала о тебе. Как ты?
— Плохо. Все еще никаких новостей от Ника.
Она цокнула языком.
— Это так несправедливо по отношению к тебе. И к малышке Эмили. Не понимаю, почему он так себя ведет.
— Да ладно тебе, Джен, — ответила я. — Мы обе знаем, какой он. Берет то, что хочет, и ему плевать, кого он ранит. Так он и с тобой обходился. Теперь я это понимаю, и мне очень совестно.
— Ну… Должна признать, я действительно тебя ненавидела долгое время, — она на мгновение замолчала, и я отметила, что ее голос слегка дрогнул. — Но ты была ребенком. Ты не понимала, с кем имеешь дело. В любом случае, что было, то было. Давай не будем об этом.
— И все-таки я хочу, чтоб ты знала, что мне очень жаль.
Она что-то невнятно пробормотала и сразу же сменила тему:
— Так что, тебе помог адрес Сэма? Удалось встретиться?
— Это был правильный адрес, но Сэма я там не нашла. Он уехал, — я решила не рассказывать об унизительной встрече с его женой и детьми.
— Какая жалость. Так что делать будешь? Сидеть дома, ждать и теряться в догадках?
Я рассказала, что Ник сменил замки и заблокировал все мои карточки.
— Что он сделал?! Да ты шутишь, — ее голос взлетел на несколько октав. — Вот сволочь, а! Хотя меня это совсем не удивляет. Поэтому-то я и не стала спорить, когда он захотел, чтобы я оставила ему дом. Знала, что, если буду сопротивляться, он сделает какую-нибудь гадость.
Я шумно вздохнула. Ну конечно, вот почему она съехала. Как я сразу не догадалась? С того самого дня, как я встретила Ника, я продвигалась вслепую, позволяла ему окрашивать определенным образом каждый эпизод, вместо того чтобы полагаться на собственное зрение. Я видела мир исключительно его глазами, верила каждому лживому слову.
Голос Джен прервал мои мысли:
— Так где ты живешь?
— У мамы. Она обо мне заботится.
— Да уж, тебе нужна забота, — она вздохнула. — Слушай, Наташа, если я могу что-нибудь сделать…
— Вообще-то, можешь, — заявила я, стараясь, чтобы голос прозвучал спокойно и уверенно.
— О’кей… выкладывай.
— Мне нужно поговорить с Ником лицом к лицу. Нашему браку конец, я это знаю. Мне ничего от него не нужно, только Эмили. Мы должны руководствоваться ее интересами, — сказала я, вспоминая слова адвоката.
— Совершенно с тобой согласна. Но я не понимаю, чем могу помочь.
Я перевела дыхание.
— Не можешь спросить Хейли, не знает ли она, где Ник?
— Хм-м-м… Она же говорила, что он специально ничего ей не сказал, помнишь?
— Знаю, но сейчас, возможно, уже сообщил. Мне она ни за что не скажет, но тебе скажет, я знаю… — Я почти слышала мысли Джен, в которых она решала, на чьей она стороне. — Пожалуйста! Не ради меня, ради Эмили.
— Хорошо, я попробую, но ничего не обещаю, поняла? И я не собираюсь врать Хейли. Если хочешь, буду вашим посредником. Объясню ей твое положение, и посмотрим, что она скажет. У нее самой есть дети, она должна понять.
— Спасибо, Джен, — сказала я, и меня затопила волна облегчения. — Я очень тебе благодарна.
Глава 23
Мне никогда и в голову не приходило, что у меня может не быть семьи. Мы с Ники все спланировали. У нас должно было быть трое детей, включая мальчика для него и девочку для меня. Мне хотелось, чтобы они были близки по возрасту и могли играть вместе, но не настолько близки, чтобы за ними трудно было ухаживать. Самое лучшее — два года разницы между каждым ребенком.
Мы поженились в очень юном возрасте, мне было всего девятнадцать, Ники — двадцать один. Некоторые гости на свадьбе были убеждены, что я беременна, и всю церемонию пялились на мой живот. Но, за исключением того первого раза во время Уимблдонского турнира, мы были очень осторожны. Ники решительно не собирался заводить детей до тех пор, пока не сможет их обеспечивать. Сначала нам нужно было заиметь собственный дом с тремя спальнями и садом, в котором дети могли бы играть. Он должен был находиться в приличном месте с хорошими начальными школами. Никакие возражения не допускались, поэтому я стала принимать таблетки.
Первое время мы жили с родителями Ники. Спали в его комнате, а запасную использовали как собственную гостиную. Хейли, которая всегда училась лучше меня, поступила в университет и уехала, возвращаясь домой только на каникулы. Мне легко было войти в роль дочери, я и так играла ее годами. Кухню приходилось делить с Джейн, но никаких проблем из-за этого не возникало. Мы по очереди готовили на четверых. Все было очень душевно. Мы с Джейн даже ездили вместе покупать одежду в Бристоль. Думаю, мы обе скучали по Хейли и нуждались в девчачьем обществе.
Папу я видела редко. Теперь, когда мама умерла, он стал больше работать, а когда не работал, путешествовал по миру. В его жизни появилась новая женщина, какая-то учительница из Австралии, которую он встретил в Сиднее. Шли разговоры о том, что он переедет к ней насовсем. Я его не винила: после всех тех лет непрестанной заботы о маме он заслужил счастье. Мы оба заслуживали счастья, и каким-то чудом оба его нашли. Было такое ощущение, будто там, наверху, кто-то приглядывает за нами.
Ники решил не идти в университет. Ему не терпелось поскорее начать карьеру, не хотелось ждать три года. Он получил незначительную должность в рекламном агентстве в Бристоле и стал быстро продвигаться по службе, обходя бывших выпускников; в двадцать четыре года он уже был старшим менеджером по работе с клиентами. В умении очаровывать ему не было равных, он ни разу не потерял сделку. Едва ли неделя проходила без того, чтобы его не пытались заполучить к себе на службу клиенты или конкурирующие агентства, даже из Лондона. Он сказал начальству, что собирается уходить, и ему предложили больше денег, чтобы он остался.
Я работала секретаршей в большом офисном здании в центре города. Там располагалась и компания Ника, поэтому я туда и устроилась. Думала, мы сможем вместе ходить на обед, но он все время был занят тем, что развлекал клиентов. Работа у меня была простая, скучная, гораздо ниже моих способностей, но мне нравилось находиться рядом с Ники, хотя в течение дня мы с ним не пересекались и он всегда уходил позже меня. Я все еще мечтала стать дизайнером, но мне не хватало мотивации, чтобы пройти обучение. Вместо этого я развлекалась расстановкой искусственных цветов и украшением кофейных столиков в вестибюле.
Мы с Ники решили, что лучше завести семью раньше, чем позже. Быстрее с этим покончим и, когда дети вырастут, будем еще достаточно молоды, чтобы наслаждаться жизнью, — таков был ход его мыслей. Он также придерживался непоколебимого убеждения, что сначала нужно завести собственный дом. Жить с родителями было дешево и удобно, но как-то не по-взрослому. Нашему поколению везло больше. В те дни купить жилье было гораздо проще: чтобы взять ипотеку, нужен был всего лишь небольшой депозит.
Нам удалось приобрести на окраине Бристоля хорошенький домик, разделенный общей стеной с соседним, и мы въехали туда как раз перед моим двадцать третьим днем рожденья. Помню, как мы сидели на коробках и чемоданах, пили теплое шампанское, потому что у нас еще не было холодильника, и я сказала:
— Ну что, давай начнем делать детишек?
Он коснулся своим бокалом моего и ответил:
— Почему нет? Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня.
Мы расстелили матрас на полу в спальне и занялись любовью. Это был символический жест, но все ощущалось иначе, чем обычно. Словно тот раз был особенным. Более бесстрашным. Я перестала принимать на ночь таблетки, которые последние несколько лет были частью моего жизненного уклада, и приготовилась зачать.
Нам показалось, что мы попали в цель с первого раза, потому что у меня задерживались месячные. Но тест на беременность оказался отрицательным. То же самое случилось и на следующий месяц, и на следующий, и на следующий. Потребовалось полгода, чтобы мое тело восстановило естественный цикл.
— Теперь все будет в порядке, — сказал Ники. — Подожди и увидишь.
Мы с удвоенным пылом приступили к созданию детишек, но теперь у нас возникла противоположная проблема. Месячные начинались регулярно, как часы.
Ники становился все раздражительнее. Его опыт подсказывал, что, если ты усердно работаешь и все делаешь верно, тебя ждет награда. Однако, как бы усердно мы ни старались, результат оставался отрицательным. Я следила за температурой, ела только правильную еду. Мы стали реже заниматься сексом и сосредоточили свои усилия на периоде овуляции. Он даже заставлял меня лежать на спине с задранными ногами, чтобы сподвигнуть сперматозоиды плыть в нужном направлении.
Прошел год, и наши планы по заведению детей сильно отстали от графика. Ники настоял, чтобы я сходила к врачу и проверилась. Врач не нашел у меня никаких отклонений и предложил проверить Ники. В результате унизительного посещения больницы выяснилось, что у него медленные сперматозоиды. Ники был совершенно раздавлен. Впервые в жизни он не мог получить то, что хотел. Мы старались работать над собой, он бросил курить и начал принимать витамины, но ничего не помогало. Занятия любовью стали напряженными и приносили все меньше удовольствия. Иногда он не мог добиться эрекции и злился на мои требования что-то с этим сделать. Меня стало пугать выражение его лица, которое появлялось каждый раз, когда начинались месячные.
Хуже всего было то, что он сказал своей семье, будто проблемы у нас обоих. Мне было жаль его, поэтому я не стала спорить. Хотя, учитывая, что ни экстракорпоральное оплодотворение, ни внутриматочное осеменение не помогло, но он-таки умудрился заделать ребенка Наташе, со мной тоже, наверное, было что-то не так. Думаю, зачать нам мешали тревога и нетерпение. Мы слишком хотели детей и слишком боялись провала. Годы шли, я стала упрашивать Ники взять ребенка из детдома, но он и слышать об этом не хотел. Его ребенок должен был быть его плотью и кровью.
У бездетности было полно преимуществ. Мы видели, что нашим друзьям вечно не хватает денег, что они с трудом совмещают детей и карьеру, не приходят на мероприятия, потому что не смогли найти няню, жалуются на то, что в выходные они больше не отдыхают, а пашут как проклятые. Они говорили, что завидуют нашей свободе, тому, что мы можем спокойно распоряжаться доходами, однако при этом всегда добавляли:
— Но мы бы ни на что не променяли своих малышей.
Каждый раз, когда Ники слышал эти слова, он весь сжимался, будто его только что пнули в пах.
Мы перестали общаться с нашими бестактными обремененными детьми друзьями. Хейли к тому времени уже вышла за Райана и рожала одного за другим, но даже она старалась не разговаривать с нами на эту тему. Ники с еще большим энтузиазмом погрузился в работу, и когда предоставилась возможность переехать в Лондон и присоединиться к растущей компании по распространению мультимедийного контента, он уцепился за нее обеими руками. И снова стал стремительно расти в должности. Вскоре он уже зарабатывал больше денег, чем мог себе представить. Он сделал несколько удачных вложений, и мы использовали дивиденды, чтобы подняться по правильной лестнице.
Мне не нужно было работать: моя зарплата была каплей в океане богатства Ники. Когда мы переехали в Лондон, я не стала искать работу, а сосредоточилась на обустройстве нового дома. Выбирала краску, покупала мебель, сравнивала образцы тканей и ковров. Ники даже нравилось, что я не работаю. В этом он видел доказательство своей успешности. Но когда дом был полностью обставлен, мне стало нечем заняться. Поэтому с помощью Ники я открыла собственное дизайн-бюро интерьерных решений. Отсутствие образования мне не мешало: друзья рекомендовали меня друзьям, и дело стало расти. Я не слишком хорошо справлялась с административной частью, никогда не интересовалась счетами. Скорее, это была не работа, а светская жизнь.
Думаю, те последние пять лет, что мы провели вместе, были для меня самыми счастливыми. На двадцатую годовщину свадьбы мы закатили пышную семейную вечеринку и заново дали обет на пляже Маврикия. Детей все так же не предвиделось, но мы уже меньше переживали по этому поводу. Когда мне исполнилось сорок, я испытала чуть ли не облегчение, ведь я почти вышла из детородного возраста, и люди перестали спрашивать, когда же я заведу ребенка. У нас были деньги, чтобы заниматься тем, что нам нравится. Жизнь была хороша. Нет, не просто хороша, она была потрясающей.
Но все закончилось в тот день, когда Ники рассказал мне о Наташе. Знаю, это звучит мелодраматично, но это правда.
Стояла середина февраля, за окном было серо и холодно. Я работала над совмещенной кухней-столовой для друзей наших друзей, которые только что купили дом в Примроуз-Хилл. Жена хотела большую мозаику на стене над обеденным столом, и я пыталась найти подходящего художника. Хорошие художники часто капризничали, когда дело касалось цветовой палитры, поэтому мне нужно было найти кого-то талантливого, но не слишком избалованного. Я обыскивала Интернет, когда услышала, как поворачивается ключ в замке.
— Ники? Это ты? — Он не ответил, но я узнала его шаги в прихожей. Повысила голос: — Дорогой? Что случилось?
Был разгар дня. Он никогда не возвращался домой раньше вечера.
Не снимая пальто, он прошел в гостиную. Его лицо было бледным и странно сияло, как будто у него внутри зажегся огонь. Я не могла прочитать его выражение. Кто-то умер? Или он только что заключил потрясающую сделку? Я не могла понять, хорошими или плохими были новости.
— Боже, что случилось? — спросила я.
— Я буду отцом, — ответил он.
Эти слова прозвучали так, будто он произнес их на иностранном языке. Я не поняла их значения.
— Что ты имеешь в виду?
— Я буду отцом, — повторил он. — Наташа беременна.
Я все еще не имела представления, о чем он.
— Кто, черт возьми, эта Наташа?
Он упал на диван и закрыл лицо руками.
— Прости, Джен, — произнес он сквозь пальцы. — Прости.
— Кто. Такая. Наташа?
— Девушка, которую я сбил. Велосипедистка. Я тебе рассказывал.
Я ощутила в груди острую боль. Ники рассказал о происшествии в тот самый день, когда оно случилось. Девушка была молоденькая, официантка или что-то вроде того. Он чувствовал себя виноватым за то, что въехал в нее, и опасался, что она пойдет в полицию. Я, помнится, даже предложила, чтобы он написал ей и поинтересовался, все ли в порядке.
— Обезоружь ее своими чарами, — сказала я.
Что ж, именно это он и сделал. А теперь, всего три месяца спустя, она беременна? От него? Это было невозможно по множеству причин. Во-первых, он был счастливо женат. Во-вторых, он постоянно разъезжал по работе, всю свою жизнь проводил в аэропортах и заграничных отелях. Он был слишком занят, чтобы заводить роман на стороне. И в-третьих, он был бесплоден. Его сперматозоиды были слабыми и ленивыми. Они не могли даже взобраться по пробирке.
— Я не люблю ее, — сказал он мне. — Это была просто мимолетная интрижка. Кризис среднего возраста. Я собирался с ней порвать.
— Ты уверен, что это твой ребенок?
Он кивнул.
— Она говорит, что мой, и я ей верю. Она бы не стала о таком врать.
Я обхватила себя руками и согнулась пополам. Мне нечем было дышать. В груди так болело, что я подумала, что у меня сердечный приступ. Я знала: он ни за что не отпустит эту гребаную девицу теперь, когда у нее в животе зародилась бесценная жизнь. И еще я знала, что моя жизнь теперь не стоит того, чтобы жить.
Я теряла не только Ники, я теряла всех и вся. Джейн и Фрэнка, которые приняли меня в семью, когда мне было всего одиннадцать, помогали в школьные годы, поддерживали, когда умерла мать, подарили мне дом. Они разозлятся на Ника, но не отвернутся от него ради меня. Не тогда, когда на подходе еще один внук. А как же Хейли? Ей придется выбирать, и я чувствовала, что выберет она не меня. Семья всегда важнее друзей.
Ну, вот и все. Конец. Время, отведенное мне на счастье, истекло. Не будет больше совместного отдыха на Ибице, рождественских посиделок, летних барбекю… Не будет теплого чувства от осознания того, что есть люди, которые меня любят и заботятся обо мне, среди которых мне есть место. Я буду выброшена из единственной семьи, которая у меня когда-либо была, и изгнана в одинокий мир.
Глава 24
Прошло три дня, прежде чем я получила ответ от Джен. Она прислала загадочное сообщение.
«Можем встретиться у колеса обозрения в 14:00?»
«Да. А что?»
«Объясню позже. Чмок».
Эсэмэска от Джен, да еще с поцелуйчиком на конце. Удивительно, как все обернулось.
Я доехала до центра Лондона на поезде, рассеянно глядя на монотонный пейзаж за окном и пытаясь предугадать, о чем пойдет разговор. У нее, должно быть, новости об Эмили, решила я, и внутри зашевелилась надежда. Но почему она не рассказала по телефону? Я стала думать, что это плохие новости, которые нужно сообщать при встрече. Вдруг Ник увез Эмили за границу? Читая в Интернете о похищениях детей родителями, я наткнулась на жуткие истории о матерях, которым приходилось годами добиваться возвращения ребенка. Они целое состояние спускали в иностранных судах, но, даже если выигрывали процесс, отцы успевали настроить против них детей, и те не хотели возвращаться домой. Еще пару недель назад я бы ни за что не подумала, что Ник на такое способен, но теперь я была уже не так уверена.
— Наташа! — Джен заметила, что я иду к ней, и помахала рукой. Я ускорила шаг, а когда приблизилась, она неловко меня обняла.
— Спасибо, что пришла, — сказала она.
Я отстранилась.
— Тебе спасибо.
На ней было облегающее белое платье с черными полосами по бокам, которые подчеркивали ее фигуру, похожую на песочные часы. В волосах мелькали свежевыкрашенные пряди, а макияж был безупречен, хотя и ярковат. Я рядом с ней казалась серой мышкой в застиранных джинсах и дешевой, мешковатой футболке.
— Почему здесь? — спросила я.
— У меня утром была встреча неподалеку. И это хорошее место, чтобы прогуляться, тебе так не кажется? — Она махнула рукой на гладь Темзы слева от нас. Мы часто бывали здесь с Ником до и после рождения Эмили. Мы обожали гулять по южному берегу от Ватерлоо до Тауэрского моста, слушая уличных музыкантов и покупая уличную еду в палатках. Иногда останавливались и смотрели на воду. Или восхищались красотой Вестминстерского дворца и величественными светлыми зданиями на противоположном берегу.
— Никогда не устану от этого вида, — каждый раз повторял Ник. Может быть, они ходили сюда и с Джен?
Она взяла меня под руку.
— Здесь не продохнуть, давай пройдемся?
Мы пошли на восток, в сторону Национального театра. Тротуары были забиты гуляющими туристами, которые без предупреждения останавливались перед нами, чтобы сделать фото. Мы огибали их, лавируя в толпе возле палаток с едой и букинистических киосков. Выбор места казался мне странным, но потом я решила, что, может быть, Джен хочет обезопасить себя на случай, если ее слова меня расстроят или разозлят.
— Так в чем дело, Джен? — спросила я. — Ты узнала, где Ник? Пожалуйста, не держи меня в неведении, это невыносимо.
— Прости, это была плохая идея, — она остановилась. — Здесь слишком шумно, правда? Поищем, где присесть? Может, в фойе театра?
— Просто скажи, ты знаешь, где Ник?
Она кивнула.
— Думаю, да.
— Слава богу, — с облегчением вздохнула я. — Где?
— Давай найдем тихий уголок.
Она завела меня в громадное фойе театра. Утреннее представление уже началось, и вокруг было много пустых сидений. Мы сели на лавку у окна. Джен предложила принести кофе, но я отказалась. Мне просто хотелось наконец узнать, что же она выяснила.
Она убрала за ухо прядь волос, затем сложила руки на коленях.
— Хорошо. Итак, сначала я позвонила Хейли, описала ей, как тебе тяжело, и сказала, что ты хочешь договориться с Ники, — Джен поджала губы. — Боюсь, она была не слишком сговорчива. Сказала, что не знает, где он, а если бы и знала, ни за что бы не открыла тебе.
— Что меня ни капельки не удивляет, — ответила я.
— Да, она иногда бывает жестокой, — согласилась Джен. — Я люблю ее как сестру, но… если уж ей что втемяшится в голову, ее не переубедить. Ей совсем не понравилось, что я пытаюсь тебе помочь, — она скорчила гримасу.
Я растерянно заморгала.
— Но ты сказала, что знаешь, где Ник.
— Именно. Потом я позвонила Джейн. Ее расколоть было проще. На этот раз я вообще о тебе не упоминала, просто спросила, нет ли у нее новостей от Ники и не знает ли она, где он может прятаться.
— И? — мой голос посветлел.
— Она ответила, что не знает наверняка, но за неделю до своего фокуса с исчезновением он спрашивал ее о Ред Хау, спросил, не знает ли она, сдается ли он еще.
— Прости, — сказала я. — Что такое Ред Хау?
Казалось, Джен удивил это вопрос.
— Ники никогда не рассказывал? Боже. Я думала… — она замялась. — Да, наверное, это место слишком связано с нами, то есть со мной и Ники.
— А что это, летний коттедж?
— Да, в Озерном краю. Большой деревенский дом на пятнадцать человек, с чудесным садом и даже с маленьким озером. Уоррингтоны снимали его каждую Пасху, для всей семьи. Отличное место для прогулок на природе, хотя там кажется, что все время идет дождь. В конце концов мы перестали ездить туда из-за погоды. Не были уже много лет, но это все еще особенное место. Полно хороших воспоминаний, понимаешь? — На ее лице промелькнуло ностальгическое выражение.
— То есть Ник с Эмили сейчас там? — спросила я.
— Точно не знаю, но думаю, что да. Я позвонила в агентство, и мне сказали, что он забронирован на ближайшие три месяца. Конечно, я не могла спросить, кто забронировал, но это точно Ники. Дом находится в глуши — идеально, чтобы спрятаться. И он там все знает, будет чувствовать себя как дома.
— Скажи адрес, — Джен заколебалась, и на секунду во мне вспыхнуло раздражение. — Если не скажешь, я сама найду в Интернете.
Я полезла в сумку, но она положила ладонь мне на руку.
— Поэтому я и хотела встретиться, — произнесла она серьезным голосом. — Беспокоилась, что ты помчишься туда.
— Именно это я и собираюсь сделать.
— Что, если он откажется с тобой разговаривать?
— Заставлю.
— Как? Будешь кричать в щель для писем? — Она посмотрела на меня с отчаянием. — Он не отдаст Эмили просто потому, что ты вежливо попросишь. Он слишком далеко зашел, чтобы отобрать ее у тебя, Наташа. Его не интересуют судебные постановления и совместная опека. Он не любит делиться. Ему нужно все или ничего. Так всегда было и будет. Жалость ему неведома, поэтому он и преуспел в бизнесе. Он шел по головам тех, кто стоял у него на пути, но делал это с таким обаянием, что они даже ничего не замечали. И тебя он не пощадит.
Не хотелось признавать, но Джен, скорее всего, была права. Хоть мы и прожили с Ником три года, она все равно знала моего мужа лучше меня. Я испытала неимоверное облегчение, узнав о местонахождении Эмили, но вернуть ее будет не так просто.
— У тебя всего одна попытка, — сказала Джен. — Как только он поймет, что ты знаешь, где они, сразу же переедет в другое место, и ты никогда их не найдешь.
— Да, знаю. Я не могу позволить себе все запороть.
Придвинувшись, она понизила голос.
— Бесполезно с ним разговаривать. Ты должна похитить ее обратно.
От этой мысли у меня в голове разгорелось пламя. Я мгновенно представила, как бегу по тропинке с Эмили на руках, забрасываю ее в машину и уезжаю на полной скорости. Но как я это проверну? Я была одна, не умела даже водить — официально, по крайней мере. И Ник будет сопротивляться. Кто знает, что он сделает, чтобы меня остановить?
Я вдруг заметила, что Джен внимательно меня разглядывает, будто пытаясь прочесть мои мысли. Она взяла мои руки в свои и наклонилась ко мне.
— Если хочешь, я помогу.
— Серьезно? — Мои пальцы безвольно лежали в ее руках. — Почему? Зачем тебе это? Я разрушила твой брак, выгнала из дома. Ты сама говорила, что ненавидишь меня. И я тебя не виню. Я бы на твоем месте чувствовала то же самое. Я не понимаю, почему вдруг ты…
— Месть, — ответила она. — Чистая месть. Все, чего хотел Ники, — это ребенок. На меня ему было плевать, как только ты забеременела, он тут же меня бросил. Мы с тобой никогда не имели значения, разве ты не понимаешь? Он использовал нас — обеих.
— Не знаю… Наверное, ты права… Я никогда… никогда не думала об этом в таком ключе, — пробормотала я, запинаясь.
— Так какого черта он должен заполучить Эмили? Я хочу положить этому конец. Увидеть, как ему это понравится, когда он останется с носом. — В ее глазах сверкнула горечь, уголки рта искривились. — Моя помощь тебе — проявление эгоизма. Я сделаю это не ради тебя, а ради себя. Это принесет мне огромное удовлетворение.
Наконец я поняла, в чем смысл нашей встречи. Союз между нами казался невероятным, и все же идея объединиться звучала логично. Неважно, что нами двигали разные мотивы, зато у нас была одна цель. К тому же это было выгодно с практической точки зрения. У Джен была машина, она хорошо знала, куда ехать. Вне всяких сомнений, это была работа для двоих. Я схвачу Эмили — я понятия не имела как, но мы что-нибудь придумаем, — а Джен будет стоять на стреме, как водитель для побега. Дерзкий план, но попробовать стоило.
— Ну? Что думаешь? — спросила она, вклиниваясь в мои мысли.
— О’кей, — я кивнула. — Давай сделаем это.
Джен улыбнулась.
— Вот и умничка! Я считаю, чем скорее, тем лучше. Мы же не хотим, чтобы он сменил локацию?
— Да, ты права… Незачем откладывать.
Я стала лихорадочно перебирать в голове, что взять с собой. Одежду для Эмили, еду и воду. Одеяльце, чтобы ей было тепло.
— Хорошо. Поедем завтра утром и проследим за домом. Нужно убедиться, что он там, прежде чем вламываться. Потом будем ждать.
— Хочешь сказать, мы полезем в дом ночью? Но как? Разве там не будет заперто?
— Да, но я думаю, что знаю, как проникнуть внутрь. Нам понадобятся фонарики. Я помню расположение комнат и примерно представляю, где может спать Эмили.
— Правда?
Ее голос внезапно зазвучал тише, на глазах выступили слезы.
— На втором этаже, прямо над крыльцом, есть крошечная спальня. Она обставлена как старомодная детская, с красивой старинной кроваткой. Дети Хейли всегда там спали. Ники говорил, когда у нас будет ребенок, он тоже будет там спать. Поэтому он и поехал в Ред Хау — чтобы осуществить мечту.
— Боже… Я и понятия не имела, что он так одержим, — сказала я. — Он просто сумасшедший.
— Он пойдет на все, чтобы удержать Эмили, — ответила Джен. — Ты понимаешь, что подвергаешь себя опасности? Если у нас все получится, он никогда нам этого не простит.
Я решительно стиснула зубы.
— Знаю. Плевать.
Глава 25
Кажется, это уже шестой сеанс с Линдси, и я не уверена, что они помогают. Не то чтобы она не справлялась со своей работой или мне с ней было неуютно. Она настолько не похожа на меня, насколько это вообще возможно, но мне это нравится. Очень маленькая и круглая, я бы дала ей лет шестьдесят. С коротко стриженными седыми волосами, которые она красит в веселый розовый цвет. Она носит цветные джинсы с карманами по бокам, мешковатые хлопковые рубашки и уродливые, плоские босоножки. Иногда у нее бывают зеленые ногти на ногах. Психотерапевт, к которому я ходила до того, как переехала в Мортон, всегда одевалась сдержанно, наверное, опасалась отпугнуть клиентов или, по крайней мере, отвлечь их от сеанса. Но иногда нужно на что-то отвлечься. Очень часто, когда повисала долгая пауза, я занимала себя тем, что разглядывала смелую цветовую гамму Линдси.
— Итак, Анна, — говорит она, показывая в улыбке неровные зубы. — Мы не встречались несколько недель. Как идут дела?
— Бывают хорошие дни, бывают плохие, — отвечаю я. — Как прошел ваш отпуск?
— Чудесно, спасибо. Больше хороших, чем плохих, или плохих, чем хороших?
Я выпячиваю нижнюю губу, не зная, как лучше ответить. Я не считаю дни, чтобы посмотреть, каких больше, а размышляю, как много я готова ей раскрыть.
— Хороших чуть-чуть больше, чем плохих, — отвечаю я после долгого молчания.
— Значит, у нас есть прогресс.
— Хм-м… наверное.
— Как вы думаете, можно ли увеличить число хороших дней? — спрашивает Линдси. Я бросаю на нее усталый взгляд. Похоже, она уцепилась за мои слова, вкладывая в них несуществующее значение, хотя это была всего лишь фигура речи. Нужно было просто ответить: «Хорошо, спасибо». Я мысленно помечаю себе в будущем придерживаться только самых общих фраз.
Линдси подбадривает меня кивком.
— Давайте начнем с того, что значит для вас хороший день.
Отвязаться не получится, поэтому я серьезно размышляю над вопросом.
— Не думать об этом каждую секунду каждой минуты каждого часа. Выполнять простые действия, например, чистить зубы или делать чай, и замечать, что на миг подумала о чем-то другом. Это очень поднимает настроение.
— Под «этим» вы имеете в виду аварию? — спрашивает она, убирая одну ногу с другой и меняя их местами.
Я неопределенно киваю, не желая врать напрямую. Авария всегда в моих мыслях, но я постоянно думаю и о событиях, приведших к ней. Все они причудливо связаны между собой, словно игра «Последствия», в которую мы с Хейли играли, когда были школьницами. Но я не осмеливаюсь развернуть листок и показать Линдси необычайную картину моей жизни. Это поставило бы ее в трудное профессиональное положение.
— Здорово, — говорит она. — Начните с этого и продвигайтесь потихоньку. Замечайте эти моменты, когда вы не думаете, и мысленно хлопайте себя по плечу. Вскоре вы заметите, что не думали об аварии целый час, потом целое утро, а потом целый…
— Не могу такого представить, — поспешно перебиваю я. — Все идет по кругу, понимаете? Как музыкальный фон в магазине. Если вы находитесь там слишком долго, вы слышите одни и те же мелодии в строгом порядке. Точно так же и мысли у меня в голове. Они никогда не прекращаются.
Линдси уже говорила мне — очень деликатно, — что я склонна к пессимизму.
— Но вы только что сказали, что иногда все-таки забываете. А значит, есть возможность, что вы будете забывать на все больший промежуток времени и однажды даже не заметите, как музыка прекратится.
— Но я не хочу забывать, — говорю я. — Не должна забывать. Мне нельзя этого хотеть. Настоящая проблема в том, что я не могу вспомнить.
Она корчит гримасу, и ей на лоб падает розовая прядь.
— Вы не можете забыть и в то же время не можете вспомнить? Противоречиво, не находите?
— Нет.
Она убирает выбившуюся прядь и на мгновение задумывается.
— Простите, не понимаю.
— Я говорю о том, что было непосредственно перед аварией, — говорю я. — Я ничего не помню. Сначала я веду машину, а потом оказываюсь в больнице. Я не помню столкновения, не помню, как меня доставали из машины…
— Уверена, вам говорили, что это довольно частый случай среди жертв автокатастрофы, — Линдси смотрит на меня ободряюще. — Это нормально.
Я качаю головой. Моя ситуация какая угодно, только не нормальная.
— Я уверена, что воспоминания где-то там, в голове. Они как будто постоянно играют со мной в прятки. Как только я подбираюсь к правде, она ускользает и хоронится в другом месте. Иногда мне кажется, что игра никогда не закончится, что я всю жизнь проведу в поисках и в конце концов сойду с ума.
— Есть над чем работать, — бормочет Линдси, задумчиво искривив рот. — Но, допустим, эта «правда» — она показывает пальцами кавычки — существует, тогда почему ваше подсознание ее прячет?
Я бросаю на нее взгляд, который можно расшифровать как «ты действительно такая тупая?»
— Потому что авария случилась по моей вине.
— Но ведь нет никаких доказательств, разве не так? — Она останавливается, чтобы просмотреть свои ранние записи. — Вам не предъявляли обвинения в нарушении правил дорожного движения, вы не пили, не употребляли наркотики.
— Есть свидетель, который за секунды до аварии видел, как машина дергается, — выпаливаю я. У меня как будто открывается зияющая дыра в животе, и через нее меня затапливает паника. Мы входим на опасную территорию. Раньше я никогда не пускалась с Линдси в такие подробности, мы всегда обходили произошедшее стороной, разговаривали больше о чувствах, нежели фактах. О чувстве потери. Горе. Депрессии. Вины за то, что я осталась в живых.
Она снова сверяется с блокнотом.
— Следствие пришло к заключению, что у вас лопнула шина и вы потеряли контроль над автомобилем.
— Не было никаких доказательств, всего лишь вероятность. Криминалисты не смогли определить, что в точности произошло, — я чувствую, как холодеют руки и ноги. Меня тошнит, я хватаюсь за живот. — Простите, не могу продолжать. Мне плохо. — Я закрываю глаза и, согнувшись, пытаюсь оттолкнуть надвигающуюся темноту.
— Все в порядке? — голос Линдси звучит словно издалека. — Анна, послушайте меня… Глубоко вдохните и выдохните… Вспомните ваши упражнения… Хорошо, Анна, молодец.
Анна, думаю я, усиленно пытаясь набрать воздух в легкие. Почему я выбрала это имя? Оно мне даже не нравится.
Я чувствую у себя на колене руку Линдси.
— Принести воды?
— Пожалуйста, — шепчу я. Спустя несколько мгновений я медленно поднимаю голову и открываю глаза. Мир перестает кружиться, тошнота отступает.
Она протягивает мне стакан.
— Вы сегодня многое в себе открыли, Анна. Вы были очень смелой.
— Я не смелая, я трусиха, — отвечаю я, делая глоток. Вода теплая, с металлическим привкусом. — Если бы я была смелой, я бы вспомнила.
— Вы делаете невероятные успехи. — Она вырастает надо мной, сунув руки в карманы красных бесформенных штанов. — Я хочу, чтобы вы подумали кое о чем к следующему разу. Что, если вы не подавляете свои воспоминания? Что, если их просто нет?
Я возвращаюсь со своего продленного обеденного перерыва, тихо сажусь на место и вывожу на экран компьютера утренний предварительный отчет. Через несколько секунд уже кажется, будто я никуда не уходила. Но от нашей Маргарет ничего не скроется. Она приближается ко мне с двумя чашками чая, над которыми поднимается пар.
— Держи. — Она осторожно ставит чай на подставку. — Мне не хватало тебя за обедом. Подумала, вы куда-то улизнули с Крисом.
Бедная Маргарет все совсем не так поняла. Неделю назад она видела, что мы пришли на работу вместе, и решила, что мы теперь парочка.
— Я же сказала, мы просто друзья, — говорю я. — Соседи по квартире. Мы составляем друг другу компанию и экономим на счетах.
— Конечно, котик, — она сияет. — Не волнуйся, со мной твой секрет в безопасности. Просто дай знать, когда покупать шляпку.
Я непроизвольно смеюсь вместе с ней.
— О, Маргарет…
Она подмигивает и уходит к своему столу.
Я пишу Крису, напоминаю ему, что мне придется сегодня задержаться и отработать дополнительные полчаса перерыва. В ответ он напоминает мне, что сегодня вечером должен быть в Святом Спасителе, поэтому все равно не сможет меня подвезти. Воспоминание о бездомных вызывает приступ паники, пальцы начинают тыкать не в те кнопки. «Прости, забыла. Увидимся позже». Мы не ставим поцелуйчики в конце сообщений. Таков его рыцарский кодекс — а я не хочу подавать сбивающие с толку сигналы.
Крис живет в новом районе, в двадцати минутах езды от центра города на автобусе. Городской совет продал несколько школьных спортивных площадок, чтобы построить триста новых домов. Не все квартиры пока заселены, в подъездах до сих пор пахнет краской. Я часто вижу шныряющих в округе незнакомцев — скорее всего, это потенциальные покупатели или съемщики, но я всегда чувствую облегчение, когда оказываюсь дома и поворачиваю замок входной двери.
Я раскладываю купленные продукты и начинаю резать овощи для рататуя. С тех пор как я переехала — поправка: с тех пор как я стала временно жить здесь, — я снова готовлю. Никаких изысков, Крис — человек простых вкусов, и мой бюджет не позволяет дорогих кусков мяса. Мы не каждый вечер едим вместе, но я всегда готовлю на двоих, чтобы он мог разогреть еду в микроволновке, когда придет. Это просто соглашение, свободное от всяких обид. Я не беспокоюсь о том, когда он появится и стоит ли мне его ждать. Если он не ест, я убираю еду в холодильник и оставляю на следующий день.
После ужина, который я ем с подноса, сидя перед телевизором, я мою посуду и глажу кое-какую одежду. Только свою, не Криса. Наша семейная идиллия так далеко не распространяется. Последний раз я гладила сама себе много лет назад и совсем разучилась это делать. Вместо того чтобы разглаживать складки, я создаю новые. Это слишком скучное занятие, и мои мысли забредают в темные места, поэтому я включаю телевизор, чтобы как-то их отвлечь. Почти работает. Сегодняшний день считается хорошим или плохим? Я размышляю над этим, пока утюг шипит над рубашкой. Сколько секунд мне удалось не думать о произошедшем? Может быть, десять. В лучшем случае двадцать. Я довольна собой и в то же время чувствую к себе отвращение.
Я вешаю рубашки и блузки на дверцу шкафа, чтобы они проветрились, а в памяти всплывают последние слова Линдси. Что, если воспоминаний о тех последних секундах просто не существует? Я ничего не знаю о неврологии, но знаю, что иногда забываю о чем-то спустя мгновение после того, как я это сделала. Как я зашла домой? Ходила ли я только что в туалет? Возможно, мозг не хранит в памяти такие события, потому что он и так уже забит тысячью подобных.
В тот день, когда я вела машину, мой мозг был занят другими важными вещами — вещами, о которых я никогда не смогу рассказать Линдси. Вот что больше всего меня беспокоит: я не была сосредоточена на вождении. Авария произошла так быстро, что, возможно, моему мозгу просто не хватило времени переключиться, и он не записал те последние секунды. В таком случае поиски правды бесполезны, и я должна их прекратить. Это освобождающая мысль.
Слишком освобождающая.
Когда Крис возвращается, я уже в своей комнате, читаю в кровати. По крайней мере, пытаюсь. Слова кружатся в моей голове, потом вылетают, и мне приходится возвращаться к началу страницы.
Я слышу, как он ходит по квартире, открывает воду, ставит чайник. Слышу, как жужжит микроволновка, в которой греется его еда, потом останавливается с громким писком. Он съедает рататуй за пять минут, затем идет в ванную и бреется. Я уже собираюсь потушить прикроватный свет, когда он стучит в дверь.
Такого раньше не бывало.
— Да? — осторожно откликаюсь я. — Э-э-э… входи.
Откладываю книгу и натягиваю одеяло до самой шеи.
Приоткрыв дверь, Крис просовывает голову.
— Прости, что помешал. Увидел, что у тебя горит свет. Подумал, ты захочешь знать…
— Знать что? Заходи.
Он делает несколько шагов, и я вижу, что на нем только халат и тапочки. До кровати доносится запах лосьона после бритья, и я сползаю под одеяло еще на несколько сантиметров.
— Я сегодня был в Святом Спасителе, — говорит он. — Там яблоку негде упасть. У нас закончились пироги. Все больше людей о нас узнает, появляются новые, кого мы никогда не видели, с одной стороны, это хорошо, а с другой — меня беспокоит, что это всего лишь верхушка айсберга… — он замолкает.
— Так что ты хотел сказать?
Он плотнее запахивается в халат.
— Ах, да. Я подумал, тебе захочется знать, что того парнишки, который тебя беспокоил, Сэма, который расспрашивал о тебе, больше нет. Его не видели уже неделю.
— Как это нет? — спрашиваю я. — Куда он делся?
— Похоже, уехал обратно в Лондон. Ты в безопасности, — он ободряюще мне улыбается. — Но это не значит, что я прошу тебя вернуться обратно, вовсе нет, оставайся здесь, сколько захочешь. Я просто подумал, тебе приятно будет узнать, что он убрался. Хорошие новости, правда?
— Не знаю, — медленно отвечаю я. — Возможно, это очень плохие новости.
— О, я бы не стал искать здесь скрытый мотив, — Крис пренебрежительно машет рукой. — Бездомные вечно порхают с места на… — заметив выражение моего лица, он осекается. — В чем дело? Боже, Анна, ты дрожишь. Я не хотел тебя расстроить.
— Я не расстроена, — возражаю я. — Мне страшно. Возможно, я должна уехать отсюда, поселиться где-нибудь в другом месте.
— Нет, тебе нельзя уезжать! — Он садится на край кровати и берет меня за руки. — Пожалуйста, останься. Я позабочусь о тебе, обещаю. Мы… мы пойдем в полицию, попросим защитить нас.
— Только не в полицию, Крис. Прости, но об этом и речи быть не может. Не спрашивай почему. Все сложно.
Глядя мне в глаза, он придвигается ближе, и запах его лосьона для бритья усиливается. Пожалуйста, не пытайся меня поцеловать, пожалуйста, пожалуйста, не надо, потому что я могу ответить, и это будет неправильно…
— Давай помолимся, — говорит он, закрывая глаза. — Отче наш, сущий на небесах…
Я вздыхаю с облегчением.
Знакомые слова молитвы поглощают меня, и в памяти мгновенно вспыхивают те несколько раз, когда я была в церкви. Моя свадьба ветреным днем в конце ноября. Я вся дрожала в платье без рукавов, пока Хейли суетливо поправляла мне шлейф. Потом, двадцать лет спустя, в той же самой церкви мы с Ники стояли у купели, когда викарий кропил святой водой лоб нашего крестника.
— Да приидет царствие Твое; да будет воля Твоя… — голос Криса полон энергии. Впервые в жизни я вслушиваюсь в значение слов. — И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим…
«Сэм рассказал ему о том, что я натворила, — думаю я. — Он знает».
Глава 26
Маме план совсем не понравился. Она пришла в ярость от того, что я позвонила Джен и попросила о помощи, и решила, что я совсем спятила, раз даже думать могу о том, чтобы похитить Эмили.
— Это не похищение, — пыталась объяснить я. — Я ее мать, я имею на нее право.
— И все равно я считаю, что ты должна идти в суд. Теперь, когда ты знаешь, где он, ты можешь добиться предписания, чтобы он вернул Эмили домой. Я же говорила, что все оплачу, — возразила она высоким от отчаяния голосом. Было уже поздно, она только что вернулась с долгой смены.
Меня переполняло воодушевление; я весь вечер провела, собирая сумку для Эмили. Сходила в «Асду» и купила ей одежду и упаковку подгузников. Нашла в сарае фонарик и проверила, работают ли батарейки. Мне хотелось, чтобы мама проявила энтузиазм и оказала мне поддержку. Я даже ждала, что она будет настойчиво проситься с нами, и гадала, согласится ли Джен.
— Слушай, мам, давай не будем сейчас ссориться. Ты устала.
Она хлопнула дверцей кухонного шкафчика, откуда доставала кружку и коробку с чаем в пакетиках.
— Если не хочешь моих денег, возьми их у меня взаймы, отдашь, когда разведешься, — сказала она. — Тебе полагается половина всего, ты будешь богатой. Несколько тысяч будут для тебя мелочью.
— Мне не нужны деньги Ника.
— Не будь такой гордой, Наташа.
— Я просто хочу вернуть Эмили.
— Но не таким способом. Пусть в суде разберутся. Все будет в порядке, судья всегда на стороне матери.
— Знаю, но я не верю, что Ник подчинится решению суда, — сказала я, опуская чайный пакетик в другую кружку. — Джен говорит, что Ник ненавидит делиться, и она права. Может, суд и разрешит дело, но как только Ник получит Эмили на выходные, он снова с ней сбежит.
Мама налила кипятку и направилась к холодильнику за молоком.
— Что будешь делать, когда вернешь ее? Где собираешься прятаться?
Я скорчила гримасу. Об этом я еще не думала. Конечно же, Ник первым делом станет искать здесь, а значит, мне нужно найти какое-то другое укрытие.
— Не знаю, — ответила я. — Пойду в женское убежище или еще куда.
— Они для жертв домашнего насилия. В любом случае, их стало гораздо меньше с тех пор, как урезали финансирование. Ты, как обычно, не думаешь головой, позволяешь эмоциям себя контролировать. Посмотри на вещи трезво, Наташа.
— Я смотрю трезво, — запротестовала я. — Именно это я и делаю. Джен говорит…
Мама грохнула по столу бутылкой молока.
— Я бы ни на йоту не доверяла этой женщине!
— Правда? Так вот как ты запела. Я думала, ты ей сочувствуешь.
Назревал один из наших грандиозных скандалов. Когда мы ругались, мы всегда делали это по-крупному и в запале говорили друг другу такое, о чем потом жалели.
— Забудь о Джен, — устало сказала мама. — У нее свой интерес. Просто возьми мои деньги и иди в суд.
Ее упрямство меня раздражало. Почему она не понимает?
— Я бы с радостью, но из этого ничего не выйдет, — в тысячный раз повторила я. — Только не с Ником. Он не будет сражаться честно. Я должна обыграть его по его же правилам.
— Делай что хочешь. — Она взяла кружку и направилась вверх по лестнице. — Ты никогда не слушала меня раньше, с чего мне ожидать, что послушаешь сейчас?
Я сердито сложила руки на груди, а она поднялась к себе в комнату и захлопнула за собой дверь.
Ссора с мамой расстроила меня, ее слова эхом отдавались в голове, когда я пыталась заснуть. Но не могла глаз сомкнуть из-за нервного предвкушения. Я понимала, что сильно рискую, и все же убедила себя, что другого выхода нет. Теперь, когда я знала — по крайней мере, думала, что знаю, — где Эмили, я не могла не отправиться за ней. Любая мать на моем месте поступила бы так же, разве нет?
Когда я уходила, мама еще спала, и я не стала ее будить, чтобы попрощаться. Она опять попытается меня отговорить, подумала я, а очередной ссоры мне не выдержать. Я нуждалась в позитивной энергии, чтобы справиться с тем, что мне предстоит.
До вокзала Кингс-Кросс, где Джен должна была меня подобрать, я доехала на поезде. Вскоре показалась ее серебристая «Мазда» и остановилась возле меня. Закинув сумку на заднее сидение, я устроилась рядом с Джен.
— Все хорошо? — спросила она. — Готова?
— Конечно.
Она тронулась по направлению к автомагистрали М1. Дороги были переполнены, день выдался такой жаркий, что нам пришлось включить кондиционер на полную мощность. Я ощущала себя странно, сидя на переднем сиденье, когда всего несколько месяцев назад меня отправили вместе с Эмили на заднее. Я очень хорошо помнила ту дорогу на крестины. Как же я злилась на Джен за то, что та воспользовалась ситуацией и вела себя так, будто они с Ником до сих пор женаты. Оглянувшись на пустое заднее сиденье, я представила там Эмили в новом белом платьице, которое я купила для нее в «Асде».
Внезапно мне в голову ударила мысль.
— Блин! У нас нет детского сиденья.
Джен пожала плечами, как будто говоря, что это неважно.
— Купим. Давай подумаем об этом после того, как она будет у нас.
— Я все еще не знаю, куда мы едем.
— В глухие места к северу от Кендала. Дом стоит в стороне от населенных пунктов, к нему ведет собственная дорога.
— Идеальное место, чтобы спрятаться, — задумчиво пробормотала я.
— Именно. Но придется вести себя осторожно. Мы не можем просто подъехать, он увидит нас за несколько километров. Придется подождать до темноты и идти пешком.
Когда мы выехали на пустой отрезок трассы, Джен дала газу, и спустя недолгое время мы уже ехали со скоростью почти 150 км/ч. Я украдкой схватилась за края сиденья, глядя, как проносится пейзаж за окном.
— Так как же мы планируем попасть в дом?
— Владелец хранит ключ от задней двери в туалете на улице. Так удобнее: жильцы могут ходить на прогулку и возвращаться в разное время, и не нужно много ключей от основной двери. — Тут она заметила сомнение у меня во взгляде. — Ничего не изменилось, я уверена. Так здесь принято. Это тебе не Лондон, где в почтовый ящик нельзя заглянуть, чтобы не сработала сигнализация.
— Я все равно не могу представить, чтобы Ник не запер все на ночь, — сказала я. — Он одержим безопасностью.
— Но он и не подозревает, что мы знаем, где он. Он нас не ожидает, поэтому не будет слишком бдительным.
— А вдруг ключа не окажется? Тогда мы в пролете.
— У тебя есть план получше? — вспыхнула Джен.
— Нет, я… просто хотела сказать… — я замялась. Мне не хотелось ее критиковать, это было бы несправедливо. — Ты знаешь это место, знаешь, как там все устроено… Уверена, ты права насчет ключа.
— Мы зайдем всего на несколько секунд и тут же выйдем, он и не заподозрит. Хотела бы я увидеть выражение его лица, когда он обнаружит, что Эмили нет. — Она бросила мне заговорщицкий взгляд и рассмеялась.
— Не могу поверить, что мы это делаем, — ухмыльнулась я.
— Еще как делаем, солнышко.
Несколько километров мы ехали в непринужденной тишине, и я постаралась расслабиться. Джен уверенно гнала по быстрой полосе, вынуждая медленных водителей уступать дорогу. Мне казалось, будто я впервые по-настоящему вижу ее. Раньше она была всего лишь жалобным голосом в телефонной трубке, незваной гостьей, постоянно заявлявшейся к нам в дом. Она была крестом, который я должна была нести в наказание за то, что полюбила и нашла счастье. Себя я чувствовала виноватой, а ее презирала за зависимость от Ника, за то, что она цеплялась за прошлое и не могла его отпустить. Теперь же она сбросила свои цепи и вырвалась на свободу, стала силой, с которой приходилось считаться. Нику и в голову не придет, что мы объединились против него. Когда мы спасем Эмили и она будет в безопасности, я с большим удовольствием позабочусь о том, чтобы он не остался в неведении.
Дорога до Кендала заняла несколько часов из-за пробок и долгой стоянки на автозаправке, чтобы Джен могла отдохнуть и поспать. Мне было совестно, что я не могла сменить ее за рулем, и я пообещала себе: как только этот кошмар закончится, я снова начну учиться вождению — только на этот раз с настоящим инструктором.
Мы остановились поужинать в маленьком пабе. Я слишком нервничала, чтобы есть, но Джен заставила меня, заявив, что для поддержания энергии нужны углеводы. Нам оставалось проехать еще примерно тринадцать километров по холмам и извилистым дорогам. Джен беспокоилась о том, где оставить машину, чтобы было не слишком близко к дому.
— Лучше найти место засветло. В темноте ни черта не видно. Не хочу, чтобы мы угодили в канаву. Надеюсь, я узнаю нужный поворот.
Еда в пабе была отвратительная, но нам обеим было все равно.
— Сколько раз ты туда ездила? — спросила я, ковыряясь вилкой в слипшейся пасте.
— По меньшей мере шесть. Может, и десять. Это было наше особое место, — она глотнула вина и вздохнула. — Мы любили долго гулять по окрестностям, строить планы на будущее, делиться надеждами и мечтами. Когда ты в горах, все кажется возможным, — она замолчала и уставилась в пустоту между нами. Я представила их с Ником влюбленными тинейджерами, представила, как они бредут под руку по тропинке, склонив головы друг к другу. К моему удивлению, эта картина не вызвала во мне укола ревности.
Джен заговорила снова:
— На дальней стороне сада есть озеро, оно принадлежит хозяевам дома. Не очень большое, но глубокое — вода леденющая, но мы все равно там купались. У владельцев была лодка, которой можно было пользоваться. Мы ставили на нос фонарь и катались на ней в темноте. Так романтично! Ники сделал мне предложение на этом озере.
— Боже, — я чуть не подавилась.
— Прости, не знаю, зачем я это рассказываю, — она отодвинула тарелку. — Во что мы с тобой превратили свою жизнь, а? Ты, по крайней мере, потеряла всего три года. Я умудрилась просрать двадцать четыре.
Заплатив, мы вернулись к машине. Джен настроила систему навигации, хотя та, похоже, функционировала не слишком хорошо, и в наступивших сумерках мы отправились дальше. Я осознавала, что мы едем мимо потрясающих пейзажей, но не могла оценить их красоту. Мой мозг был слишком поглощен тем, что ждало впереди.
Дорога сузилась, когда мы въехали в долину. Система навигации совсем запуталась, мы никак не могли найти дом, не помог даже указатель, наполовину скрытый разросшейся изгородью. Джен проехала мимо него дважды, прежде чем я заметила поворот. Она резко затормозила посреди дороги.
— Хм-м-м, — протянула она. — Придется оставить машину под деревом.
Я поморщилась, когда она на полной скорости сдала назад и въехала на обочину, в последний момент успев нажать на тормоза.
— Идеально, — сказала она, заглушая мотор. — Теперь остается только ждать, пока совсем стемнеет и Ники пойдет спать.
Я отстегнула ремень.
— Но мы не знаем наверняка, там ли он. Я думала, мы сначала проследим за домом.
— Нет необходимости. Если у дома стоит «Рэндж Ровер», все сразу станет ясно, — ответила она и повела носом. — Я чую врага, а ты?
Я сгорала от нетерпения. Мы были так близко к Эмили, и в то же время она казалась недосягаемой. Я облокотилась на открытое окно и попробовала слушать птиц, поющих себе колыбельную. Но в голове звучал голосок Эмили, которым она так мило звала: «Мама! Мама!», когда протягивала ручки, чтобы я ее подняла. Я мысленно пообещала себе, что, вернув ее, никогда в жизни больше не выпущу из виду.
Джен все повторяла, чтобы я взглянула на небо, посмотрела, как оранжевый цвет бледнеет и превращается в индиго, по мере того как солнце садится за горами слева от нас.
— Боже, я и забыла, как здесь красиво, — сказала она. Темнота окутала нас, словно мягким пальто. Птицы смолкли. Мы все ждали и ждали. Я предложила пойти дальше и спрятаться в саду, но Джен забраковала эту идею.
— Нужно дождаться полуночи, — сказала она мне.
— Но это еще целых два часа!
— Доверься мне, Таша. Если он еще не спит, у нас ничего не выйдет. Мы должны быть уверены, что он уже заснул, а не смотрит на ночь телевизор.
— Я знаю… знаю. Наверное, я просто думала, что схвачу ее и убегу.
В полночь она наконец-то уступила. Мы вышли из машины и включили фонарики. Нас окружала такая темнота, что хоть глаз выколи; не видно было даже звезд. В другую ночь я бы застыла в благоговейном восхищении перед окружающей красотой и безмолвием, но сегодня все, чего мне хотелось, — это добраться до дома настолько быстро, насколько позволит свет фонарика.
— Не могу дождаться, когда увижу ее, не могу дождаться, — сказала я, чувствуя адреналин в крови.
— Говори шепотом, — прошипела Джен. — Звуки здесь разносятся далеко.
По обеим сторонам от дороги тянулись высокие кусты, шелестевшие, когда мы проходили мимо. Всего за несколько минут мы дошли до места, где дорога неожиданно расширилась и покрылась гравием. Я ахнула, завидев «Рэндж Ровер», который охранял дверь, словно гигантский черный пес. «Значит, они точно здесь», — подумала я. Только Ник с Эмили или Сэм тоже? Мы как-то не принимали в расчет такую возможность. Но при виде машины я вспомнила, что Ника лишили прав, и задумалась. С одним мужчиной мы справимся вдвоем, но с двумя?..
Я ожидала, что у входной двери вспыхнет сенсорный фонарь, но здесь, похоже, такого не было. Пристально вглядываясь в темноту, я пыталась различить очертания дома. Он выглядел внушительно: каменный, с двумя окнами на фасаде, с массивным крыльцом. Все огни в доме были потушены: Ник, должно быть, ушел спать.
Джен поманила меня к себе.
— Иди по траве, так тише. Сюда.
Вслед за ней я обошла дом и обнаружила позади маленькое кирпичное строение. Джен осторожно подняла засов на старой деревянной двери. Открываясь, она скрипнула, и мы обе затаили дыхание. Джен зашарила рукой по стене и улыбнулась, когда нашла то, что искала. Она с триумфом подняла висевший на бечевке ключ.
— Говорила же, — прошептала она.
Мы на цыпочках прокрались по мощеному камнями участку к задней двери. Она выглядела старой и скособоченной — я не сомневалась, что ее заест. Сердце билось в горле, Джен повернула ключ и мягко толкнула дверь плечом. Когда та открылась, стеклянное окно в двери задребезжало. Но мы не услышали ни шагов наверху, ни скрипа лестницы.
— Ты жди здесь, — сказала Джен. — Я схожу за ней и передам тебе. После этого беги.
— Но я не хочу…
— Я знаю, куда идти. Вдвоем мы только наделаем шума.
— Хорошо, хорошо, — я потянула ее за рукав. — Удачи. И спасибо, Джен. Я твоя должница.
Она приподняла брови и усмехнулась, а потом на цыпочках пересекла плиточный пол и растворилась в тенях дома.
Глава 27
Я стояла на кухне, колени подгибались, в груди колотилось сердце. Пыталась выровнять дыхание, говоря себе, что мне понадобятся все мои силы, чтобы быстро отнести Эмили к машине.
Глаза вглядывались во мрак. В раковине стояла грязная посуда. Я разглядела на столешнице бутылочку Эмили, смятый детский слюнявчик и подавила желание схватить их. Часы на стене громко тикали. Прошло всего несколько секунд, но казалось, будто несколько часов. Нервы были натянуты до предела, готовые в любой момент лопнуть. Мне хотелось ринуться вверх по лестнице, издавая боевой клич. Хотелось ворваться в комнату Эмили и схватить ее.
Но я должна была проявить терпение.
Тик-так, тик-так.
Что происходит? Джен еще ее не нашла? Я напрягала слух, пытаясь уловить шаги, но она была бесшумна, словно кошка. Я чувствовала, как кровь в голове пульсирует в такт часам. По моим подсчетам, прошло двадцать секунд. Тридцать. Сорок. Минута. Тик-так. Казалось, будто тиканье становится громче, эхом разносится по кухне.
Джен должна была уже найти Эмили. Наверное, она крадется с ней на руках вниз по лестнице, шажок за шажком. Боже, пожалуйста, только бы Эмили не проснулась! Я не отрывала глаз от дверного проема, ожидая их появления. Шагнула вперед и вытянула руки, сгорая от нетерпения обернуть их вокруг моей малышки. Где она? Почему их так долго нет? Что-то случилось?
Позади меня раздался какой-то звук, и я почувствовала, как мне на спину легла тень. Не успела я обернуться, как кто-то схватил меня обеими руками поперек груди и поднял. Фонарик выпал из моей руки и покатился по полу. Я закричала, пытаясь пнуть нападавшего, в то время как он понес меня через кухню. Его борода царапала мне шею, я чувствовала приятное знакомое дыхание.
— Пусти! Пусти!
Мы вывалились в прихожую. Здесь было темно хоть глаз выколи — я ничего не видела. Он сдавил мне ребра, я не могла дышать. Мои крики превратились в полузадушенный клекот. Неожиданно он бросил меня, и я упала на пол коленками, потом схватил под мышки и затолкал в темный чуланчик под лестницей, пиная в бок, чтобы заставить двигаться. Я услышала, как закрылась дверь и задвинулась щеколда.
— Ник! — крикнула я. — Ты, мудак!
Мои коленные чашечки горели от боли, но я встала на них и стала искать выключатель. Его не было. Я широко открыла глаза, чтобы они приспособились к темноте. Над головой была обратная сторона деревянных ступенек. Они шумно заскрипели, когда он стал подниматься по лестнице. Я навалилась всем весом на маленькую дверцу, пытаясь выбить ее, — щеколда задрожала, но не поддалась. Выбраться было невозможно.
Я сердито вздохнула. Мы облажались, как парочка бестолковых дилетантов. Наверняка Ник еще не спал, может быть, даже был настороже. Вероятно, он поймал Джен первой, потом пришел за мной. Я понятия не имела, что с ней случилось. Сверху не доносилось никаких криков, никаких звуков борьбы — что он с ней сделал? Мне даже думать об этом не хотелось. Он так грубо обошелся со мной, даже не сказал ни слова. Там, где он пнул меня, назревал синяк, глаза защипало. На что еще он способен? Я чувствовала себя такой уязвимой, мне было так страшно! Дом находился в километрах от ближайшего жилья. Никто не услышит наших криков. Я не дала маме адрес: я и сама его не знала. Я громко выругалась, проклиная себя за тупость. Почему я ее не послушалась?
Сверху донеслись крики. Я прижалась ухом к дверной щели и прислушалась. Это была не Джен, это плакал ребенок. Мой ребенок. У меня внутри все сжалось.
— Эмили! Эмили! — я заколотила в дверь кулаками. — Эмили! Мама здесь! Мама здесь!
Но я знала, что это бесполезно, она ни за что меня не услышит. Ее крик стал пронзительным, казалось, будто у нее истерика. Почему она так сильно плачет? Я снова замолотила в дверь, пока у меня не заболели кулаки.
— Ник! Выпусти меня! Пусти меня к ней!
Никто не пришел. Плач Эмили стал тише, но я все еще ее слышала. Похоже, ее переместили в другую часть дома. Послышался шум, будто что-то — или кого-то — волокли по полу. Неужели тело?
Колени болели невыносимо, поэтому я села на пол. Кричать и колотить в дверь было бессмысленно. Нужно придумать, что делать дальше. Мои зрачки расширились, я стала различать предметы вокруг. Пылесос. Пара пластиковых коробок с чистящими средствами. Совок и веник. Складной стул. Сойдет ли что-нибудь за оружие? Когда-нибудь Нику придется меня выпустить, и я должна быть готова. Вооружена. Я стала перебирать содержимое коробок, доставая емкости с чистящим раствором, канистры с полировочным средством. Брызнуть в глаза будет достаточно, подумала я, чтобы появилась возможность сбежать. Или лучше ударить его металлической трубкой от пылесоса? В любом случае, сложно будет нападать из сидячего положения, скорчившись в чулане. Я положила спрей рядом с дверью, повернув его распылителем вперед.
Лестница надо мной затряслась, когда кто-то сбежал вниз, и в щель под дверью чулана просочился свет. Я услышала, как кто-то ходит туда-сюда, тяжело ступая по плитке. По звуку шагов я догадалась, что это Ник. Потом со скрипом открылась тяжелая дверь, как я поняла, входная. Что-то происходило. Ступеньки застонали и заскрипели, когда по ним стал спускаться кто-то другой, и плач Эмили, который так и не прекращался, зазвучал ближе. Кто ее несет? Единственным, кто приходил на ум, был Сэм.
Я затаила дыхание и постаралась по звукам восстановить картину. Вокруг передвигались тяжелые предметы. Наверное, багаж. Ник переезжает? Он что, собрался оставить меня здесь, в чулане? А что он сделал с Джен? Эмили задыхалась от плача, и я представила, как конвульсивно вздымается ее маленькая грудь, как покраснело и опухло ее личико, а прекрасные голубые глаза кажутся жидкими из-за слез.
Наверное, ее спустили на пол, потому что я услышала топот ее маленьких ножек. Ее шаги раздавались все ближе. Потом стихли. Я была уверена, что она прямо по ту сторону двери. Замолотила в дверь кулаками.
— Эмили! Эмили! Это мама! Мама!
— Мама? — эхом повторила она.
— Я здесь, прямо здесь! В чулане!
— Бога ради, убери ее отсюда, дура! — крикнул Ник. — Посади в машину!
— Прости… Пойдем, солнышко, иди сюда.
Это был голос Джен.
Я ахнула и отпрянула, ударившись спиной обо что-то острое на стене. Лопатки пронзила боль. Джен? Но… этого не может быть…
Моя детка протестующе заверещала, когда Джен подхватила ее и понесла прочь — ее шаги стихли в отдалении. Я попыталась крикнуть им вслед, но не смогла издать ни звука. Ник снова взбежал по лестнице и исчез в другой части дома.
Я вцепилась в волосы и сморщилась, заставляя себя думать, пытаясь понять, что происходит. Джен же была на моей стороне, против Ника! Мы обе его ненавидели, она помогала мне отомстить. Мы были союзницами, женской силой, женщинами, которым не нужен мужчина. Идти в полицию или в суд бесполезно, единственный способ вернуть Эмили — играть не по правилам, так она говорила. И я ей верила. Каждому ее слову.
Джен — все еще мой друг или она с самого начала была врагом?
Я услышала, как она возвращается в дом. Ник сбежал по лестнице, и их диалог эхом разнесся по прихожей. Я прижалась ухом к двери, слушая, с тревожно бьющимся в такт их словам сердцем.
Джен:
— Мне нужно идти. Эмили одна в машине.
Ник:
— Пожалуйста, останься. Не уверен, что справлюсь в одиночестве.
Джен:
— Но, Ники, это была твоя идея, тебе ее и выполнять. Я сделала, что ты просил, на этом моя работа окончена. Нужно увезти Эмили отсюда.
Ник:
— Да-да, ты права. Все будет в порядке, я все устроил.
Дальше последовала тишина, и я представила, как они обнимаются и Ник целует ее в лоб, как целовал меня.
— Помнишь место встречи, да? Меня не будет всего несколько часов.
Я услышала, как она вышла и за ней закрылась дверь. Потом хлопнула дверь машины. «Рэндж Ровер» двинулся с места, под его толстыми колесами захрустел гравий, а потом все стихло в отдалении. Джен уехала и увезла с собой Эмили — мою дочь. Чудовищная правда крутилась у меня в мозгу. Я чувствовала тошноту и головокружение, словно падала в бездну. Хотелось кричать, но мой рот пересох. Хотелось выломать дверь, но я не могла шевельнуться.
Ник испустил тяжелый вздох, потом пошел на кухню, шлепая по жесткому полу. Открыл кран с водой, и я представила, как он касается пальцами струи, дожидаясь, пока она станет ледяной. Меня охватила дрожь. Что он собирается делать дальше?
Глава 28
Эмили все не успокаивалась. Она вопила так громко, что перебудила бы всех соседей, если бы ближайший дом не был в километрах от нас. Я остановилась перед поворотом так, чтобы «Рэндж Ровер» не видно было с главной дороги, и пошла за «Маздой». Подъехав на ней к «Рэндж Роверу», я освободила Эмили и, оставив ее биться в истерике на заднем сиденье, понесла детское кресло в другую машину. Я никогда в жизни не устанавливала детское сиденье и прокляла себя за то, что не обратила внимания, как правильно его пристегивать. Наконец, после нескольких лихорадочных минут, в течение которых я думала, что Эмили сейчас пробьет головой окно, у меня все получилось. Когда я подняла ее, она запротестовала, стала пинаться и щипать мне руки.
— Прекрати! — крикнула я. — Пожалуйста, прекрати!
Я протянула ей бутылочку с водой, но она швырнула ее в меня. Успокоить ее было невозможно, пришлось просто не обращать внимания на крики. Я села на водительское место и сдала назад, в панике забыв проверить, не приближается ли машина. К счастью, дорога была пустынна.
Я медленно поехала прочь, пытаясь успокоиться. Эмили по-прежнему вопила как резаная. Я подумала было спеть ей колыбельную, но не смогла вспомнить ни одной, поэтому спела песенку про овечку. Похоже, это подействовало. Или же помогло плавное движение автомобиля.
Плач стих, она заснула. До мотеля было пятьдесят километров, то есть примерно час езды по извилистым дорогам. Я надеялась, что Эмили не примется снова плакать, когда проснется. Ники нескоро еще к нам присоединится, поэтому забота о ней временно лежала на мне. Я не возражала, наоборот, ждала этого с предвкушением, но в качестве матери я была абсолютным новичком.
Пока я ехала по непривычно тихой дороге, включив фары почти на полную мощность, я старалась не думать, что происходит сейчас в доме, и сосредоточиться вместо этого на мыслях о том, как все вернулось на круги своя. Хейли всегда предсказывала, что Ники устанет от Наташи.
— Их брак обречен. Он приползет обратно, что угодно на это поставлю, — сказала она. Тогда я ей не поверила, подумала, что она просто пытается смягчить удар.
Это был день их свадьбы, мы с Хейли запивали мое горе на кухне моей новой фешенебельной квартиры. Ники платил за нее чудовищно высокую ренту и каждый месяц клал на мой банковский счет семь тысяч фунтов, но его щедрость ничего для меня не значила. Безоговорочная преданность и моральная поддержка — вот что мне было нужно; плечо, на котором можно поплакать, друг, который не отшатнется, потрясенный, когда я разражусь гневной тирадой о том, как мне хочется убить эту сучку, которая украла моего мужа и разрушила мою жизнь.
Хейли была такой подругой. Она отказалась идти на свадьбу — скромную церемонию в маленьком, обшарпанном бюро регистраций, с небольшим, как мне потом сказали, числом гостей. Родители Ники в последний момент смягчились ради нового внука, но Хейли стояла на своем, она порвала приглашение и отправила его обратно по почте.
— За жениха и невесту! Желаю им болезней, бедности и несчастливости! — провозгласила она, подливая мне вина в бокал. Было позднее утро, мы уже изрядно наклюкались. — Есть такое слово — «несчастливость»?
— Наверное, ты хотела сказать «несчастье», — ответила я, чувствуя как поет в голове алкоголь.
— Да. Болезней, бедности и несчастья!
Мы выпили за наше злобное пожелание, и Хейли расхохоталась, как ведьма, насылающая порчу.
Я хотела, чтобы гнев заглушил боль разбитого сердца, но у меня не получалось по-настоящему рассердиться. Мой взгляд то и дело притягивали часы на духовке. Церемония должна была начаться в одиннадцать, на часах было уже 10:53. Казалось, идет обратный отсчет до конца света. Как я буду жить дальше? Ребенок должен был появиться на свет через несколько недель. Говорили, это девочка. Если она будет выглядеть как ребенок, о котором я мечтала, с темными волосами, как у Ники, и карими глазами олененка, я захочу убить себя.
— Одного не пойму: как он умудрился заделать ей ребенка? Конечно, на ее стороне молодость, яйца выскакивают из нее, как из курицы, но все же… — трещала Хейли, не замечая, что ее слова ранят меня, как лезвия. — Когда я вспоминаю, через что ты прошла, пытаясь зачать, все эти ложные надежды… И как он тебе отплатил. Боже, я знаю, он мой брат, но я ненавижу его за то, как он с тобой обошелся. И восхищаюсь тобой за то, что ты так легко пошла ему навстречу, дала развод. Я бы на твоем месте не была такой великодушной, я бы превратила его жизнь в ад. Ты святая, Джен, ты знаешь об этом? Просто святая.
— Это не его вина, — тихо ответила я. — Она дает ему то, чего он всегда хотел. Я не могу с ней соперничать.
— О, она знала, что делает, это уж точно. Но Ники тоже виноват. Он тебе изменял.
— Мужчины часто изменяют, особенно в таком возрасте. — В последнее время я прочитала огромное количество литературы на эту тему. — Это заложено на генетическом уровне.
— Ну, Райану не поздоровится, если и у него это на генетическом уровне, вот что я могу сказать, — парировала она.
— Он сказал, что ему жаль, и я поверила. Простила.
— Да, я вижу твой нимб, дорогуша, — Хейли обвела рукой вокруг моей головы. — Но ведь он не обязан был на ней жениться, правда?
Я снова взглянула на часы — 10:58. Осталось две минуты до того, как мой мир рухнет. Я залпом допила вино и протянула Хейли бокал за добавкой.
В итоге Хейли оказалась права. Прошел год, и Ники одумался. Если бы я не давала ему развода, если бы пыталась отсудить половину дома, была жестокой и мстительной, он бы ко мне не вернулся.
Я перенеслась мыслями в настоящее. На дорогах практически не было машин, я добралась до мотеля довольно быстро, около двух ночи. Это был один из тех мотелей на заправках, куда можно заселиться анонимно в любое время суток. Девушка на ресепшене едва взглянула на меня, но я все равно старалась не смотреть в камеры.
— Мой муж подъедет через несколько часов, — сказала я.
Снова называть его так было непривычно, но волнующе. На мне висела Эмили — ее удалось вынуть из сиденья, не разбудив, — и вдобавок я тащила дорожные сумки. Мне не сразу удалось провести магнитным ключом, чтобы попасть в наш семейный номер с видом на парковку.
Спустив сумки с плеча, я дала им упасть на пол и бережно положила Эмили в кроватку. Потом сама упала на кровать, и меня затопило облегчение. Достала свой неотслеживаемый телефон, надеясь, что там не будет сообщений от Ника; мы договорились, что он свяжется со мной только в случае чрезвычайной ситуации. Мы позаботились, чтобы нас нельзя было отследить по мобильным, последние несколько недель общались друг с другом с помощью обычной почты и сжигали письма сразу по прочтении. Казалось, будто мы разыгрываем какую-то темную сексуальную фантазию. Только это была не фантазия, это была реальность. И прямо сейчас все становилось гораздо более реальным для Ники.
«Ты обещала, что не будешь об этом думать», — напомнила я себе.
Эмили забормотала во сне, и я мгновенно оказалась у ее кроватки, разглядывая чумазое заплаканное личико. Она дергала головой из стороны в сторону: похоже, ей что-то снилось.
— Тише, тише, — прошептала я, робко кладя руку ей на живот. — Я о тебе позабочусь, сладкая.
Она понятия не имела, как сильно я ее любила и сколько вынесла ради этого момента. Я долго стояла над кроваткой, любуясь ею. Она была чудесная, я едва могла поверить, что она наконец моя.
Наташу никогда не найдут. Озеро было глубоким, дом стоял в глуши, а самое главное — ни у кого не было никаких оснований искать ее здесь. На поиски подходящего места ушло много часов, но то, которое мы в итоге обнаружили, было идеальным. Мы сняли его под чужим именем и заплатили вперед наличными. Наташа безоговорочно купилась на историю о том, что это был наш любимый домик для семейного отдыха, что Ники сделал мне предложение на озере и что мы мечтали привозить сюда собственного ребенка.
Я думала, что подружиться с ней будет самой сложной частью плана, что она сразу же меня раскусит, но то ли я оказалась прирожденной лгуньей, то ли она была чудовищно наивна. Наверное, и то и другое. Чем лучше я ее узнавала, тем больше она мне нравилась, хотя я ни за что бы этого не признала. Она была открытым, честным человеком, никакой не интриганкой, как думали мы с Хейли. Меня восхищала ее смелость, проявлявшаяся, когда дело касалось Эмили. У Ники на руках были все карты, но она не уступила ему, как я. Она бы не сдалась без боя, в этом я нисколько не сомневалась.
Я попыталась заснуть, но это было невозможно. Моя голова горела, ничто не могло потушить пламя. Если бы в номере находился мини-бар, я бы выпила все подчистую. Вместо этого я принялась расхаживать из угла в угол, заламывая руки, глядя сквозь вертикальные жалюзи, не покажутся ли огни «Рэндж Ровера», прислушиваясь, не донесутся ли из коридора шаги Ники.
Прошло еще два часа, уже почти светало. Я ужасно устала и чувствовала приближение головной боли. Налив в чайник воды из-под крана в ванной, я поставила его кипятиться, надеясь, что шум не потревожит Эмили. Она может испугаться, проснувшись без отца в незнакомом месте, а мне больше не выдержать плача. Она немножко меня знала, но не доверяла мне. Я понимала, что на это потребуется время. Я не ждала чудес.
Усилием воли оторвавшись от окна, я заставила себя сесть. Выпила мерзкий чай, несколько раз перечитала правила поведения в мотеле, полистала туристический журнал. Пели птицы, приветствуя новый день, сквозь жалюзи сочился мягкий розоватый солнечный свет. Мы были почти у цели. Когда появится Ники, начнется наша новая семейная жизнь.
Глава 29
Я втянула затхлый воздух и прислонилась спиной к стенке чулана. Все члены ныли, в легких осела пыль, во рту пересохло. Я напрягала слух, пытаясь различить, что происходит за дверью, но некоторое время царила тишина. Сложно было определить, сколько я просидела взаперти. Время из чего-то бытового, что можно измерить, превратилось в абстрактную сущность. Вскоре после того как Джен уехала, я слышала, что Ник поднимался по лестнице, но с тех пор он так и не спустился. Я попыталась догадаться, что он делает. Занят последними приготовлениями? Репетирует? Глушит виски, чтобы набраться смелости?
Он должен что-то со мной сделать. Он не может просто оставить меня умирать голодной смертью. Мы в арендованном доме — мое тело сразу обнаружат, и его легко отследят. Нет, он должен убить меня собственными руками, а потом позаботиться, чтобы меня не нашли. В голове заплясали ужасные видения: ножи, веревки, кляпы, скотч, полиэтиленовый пакет… Я содрогнулась при мысли о том, что он может со мной сделать, но в то же время не в силах была поверить, что он на такое способен. Это ведь мой муж, а не какой-то маньяк. Ник любил, чтобы все было так, как ему хочется, но не любил физическое насилие. Он никогда меня не бил, и всего лишь раз я видела, как он вышел из себя.
Но теперь я поняла, что была замужем за притворщиком. Я думала, наша любовь так сильна, что ничто не может встать на ее пути, но все это был спектакль. Он врал с самого начала, использовал меня, как суррогатную мать. Когда я сложила все вместе, меня стало мутить. Это был его план с самого момента знакомства или идея родилась, когда он узнал, что я беременна? Я вспомнила невероятное развитие событий и окинула их свежим взглядом. Как быстро Джен капитулировала и съехала из дома, как будто давая нам свое благословение! С каким смирением она приняла тот факт, что не смогла дать Нику ребенка, которого он всегда хотел! Мне говорили, ее нужно пожалеть. Бедная бездетная Джен, отвергнутая и никому не нужная, неспособная жить дальше, подбирающая крохи расположения Ника. Во мне видели коварную соблазнительницу, бессердечную охотницу за деньгами, которая разрушила счастливый брак. Из-за этого я лишилась подруг. Даже моя мать осуждала меня. А все это время…
Как я могла так ошибиться? Почему не видела знаков?
Эмоции охватили меня, но я подавила их. Слезы только ослабят, а мне нужно оставаться сильной. В чулане было очень душно. Мои глаза привыкли к темноте, но нужно было оставаться начеку. Когда-нибудь Нику придется открыть дверь и вытащить меня. Нужно быть готовой.
Единственным моим оружием были спрей с моющей жидкостью и трубка от пылесоса. Я попыталась представить, как именно нападу. Надо целиться в лицо. Понадобится нечто большее, чем просто физическая сила, как это бывает с людьми в экстремальных ситуациях. Я читала о женщинах, которые поднимали автомобили, придавившие их детей, или задерживали дыхание на несколько минут, когда тонули, тем самым спасаясь. Все, что мне нужно было, — это подумать об Эмили, и тогда по моим жилам заструится сверхъестественная сила.
Ее истерический плач все еще звучал у меня в голове, но я превратила его в боевой клич, вдохновляющий саундтрек к битве. Я должна была выжить ради нее. Нельзя допустить, чтобы она выросла, считая эту гадкую женщину своей настоящей матерью. Эмили была почти младенцем, ее воспоминания легки, как паутинка. Их просто смести и заменить новыми. Ей станут рассказывать лживые истории. Со временем она забудет о моем существовании. Я не могла этого допустить. Во мне поднялась волна гнева, наполняя меня энергией. Я так сильно стиснула зубы, что они заболели.
Давай, Ник. Чего же ты ждешь? Но он все не появлялся.
Время шло.
Тишина.
Это была пытка.
Я упорно оставалась на своем посту у дверцы, пытаясь сосредоточиться на Эмили, мысленно разговаривая с ней. Я сказала ей, что не нужно волноваться, мама скоро будет рядом и все будет в порядке. Где она? Джен увезла ее в Лондон или они были недалеко, дожидались, когда Ник к ним присоединится?
Почему он медлит?
Старый дом был недвижен и безмолвен, как будто задержал дыхание. «Наверное, Ник пытается меня сломить», — решила я. Да, так и есть. Ему не нужно торопиться: несколько дней в чулане без еды и питья сильно меня ослабят. Мышцы сведет в тесном пространстве, кислорода будет все меньше, станет тяжело дышать. Это приведет к паническим атакам и боли в груди; возможно, я потеряю сознание. А когда мои крики о помощи и мольбы о пощаде прекратятся, он откроет дверь и вытащит меня, как куклу. Я и шевельнуться не смогу, не то что сопротивляться. Он завернет меня в брезент, повесит на шею камень и бросит в озеро в самом глубоком месте. Не придется наносить удар, не придется оттирать кровь. Мое убийство будет ужасающе легким.
Меня окатила новая волна отчаяния. Почему я всегда действую так необдуманно, пытаюсь всегда поступать по-своему? Почему я доверилась Джен и пренебрегла маминым советом? Я так сильно подвела Эмили. Никогда не прощу себя, и если она когда-либо узнает, тоже меня не простит. Я стала биться лбом о колени, пока лоб не заболел.
И в этот миг над головой скрипнули ступеньки. Он спускался. Его шаги эхом отдались от плитки на полу в прихожей. Я придвинулась к дверце и выглянула в щелку. Я едва могла различить голубые пятна его джинсов, мелькающие, когда он ходил туда-сюда за дверью. Потом он присел, всего в нескольких сантиметрах от меня, и через щель было видно только белую ткань его рубашки.
— Таш?
Его голос был мягким и знакомым. Не так давно при этих звуках я бы мгновенно растаяла, но сейчас мне стало страшно.
— Таш? Ты слышишь?.. Пожалуйста, поговори со мной. Просто скажи что-нибудь.
— Что, например? — мой голос так охрип, что я едва его узнала.
— Нам нужно поговорить. Сейчас я открою дверь и выпущу тебя, хорошо? Я не причиню тебе вреда, обещаю.
Я ни на долю секунды ему не поверила. Это была всего лишь тактика. Мои пальцы сжались на трубке от пылесоса. Другой рукой я выставила перед собой спрей и приготовилась нажать на распылитель.
Задребезжала щеколда, и деревянная дверь заскрипела на петлях, открываясь. Луч света почти ослепил меня, но я брызнула чистящим спреем в том направлении, где должно было быть лицо Ника. Вскрикнув от боли, он попятился, я вывалилась из чулана, вскочила на ноги и ударила его несколько раз пылесосной трубкой. Но мои удары были слабыми, и он, повернувшись, выбил трубку у меня из рук. Она покатилась по полу.
На мгновение окаменев, мы стояли друг напротив друга.
— Не надо так, Таш, — выдохнул Ник со слезящимися глазами. — Так не должно быть. Давай поговорим.
Я замотала головой.
— Ты, ублюдок…
Развернувшись, я побежала к двери, но он был прямо за мной. Обхватил меня за пояс, пока я пыталась открыть защелку, и оттащил. Я лягалась, царапалась, била его локтем в ребра, но он держал крепко, а потом неожиданно отпустил, толкнув лицом в пол. Оседлал мою спину и потянул за волосы. Я чувствовала его дыхание, когда он нагнулся и произнес мне в ухо.
— Не заставляй меня это делать.
— Что?
— Ты знаешь…
Повисла тишина. Кожа у меня на голове горела, шейные мышцы стонали от боли, но голос прозвучал ровно.
— Тебе не сойдет это с рук, — сказала я. — Я видела, как Джен забивала адрес в систему навигации, и послала его маме. Если я с ней не свяжусь, она пойдет в полицию.
Его хватка чуть-чуть ослабла.
— Врешь.
— Может, вру, а может, и нет. Зачем рисковать?
Я почти слышала, как он просчитывает все в голове. Страх, который я чувствовала, был его, а не моим. Теперь я знала, почему он так долго ждал, прежде чем открыть чулан. Не мог решиться.
Еще оставалась слабая надежда. Я должна была ухватиться за нее и не дать ей ускользнуть сквозь пальцы.
— Ты этого хочешь для Эмили? — продолжала я. — Чтобы она знала, что ее отец убил ее мать? В конце концов она узнает. Когда тебя посадят в тюрьму пожизненно, а ее отдадут в детский дом…
— Заткнись!
— Пожалуйста, отпусти меня. Отдай мне Эмили, и я обещаю, что не пойду в полицию.
Он не ответил.
— Ник, я пытаюсь тебе помочь. Я знаю, ты не хочешь меня убивать. Ты прав, мы должны поговорить. Как взрослые. Поговорить об Эмили, нашей прекрасной дочурке. Мы вместе ее создали, Ник. Мы оба так сильно ее любим, и мы оба ей нужны. Я знаю, мы еще можем что-то придумать.
Последовала тишина, потом он отпустил мои волосы, и его вес перестал придавливать мне спину. Перекинув ногу, он встал. Я медленно поднялась на четвереньки, затем на ноги. Повернулась к нему и выдавила слабую улыбку.
— Спасибо, — сказала я.
Заглянув ему в глаза, я попыталась найти хоть какой-то след человека, которого я любила, но его взгляд остекленел. Когда он отпустил меня, я подумала, что он сдается, но теперь была уже не так уверена. Он казался старым и больным, глаза покраснели, изо рта капала слюна. Могла ли я положиться на то, что он не причинит мне вреда? Или стоило воспользоваться предоставившейся возможностью?
Я шагнула к нему и положила руки ему на плечи.
— Я все еще люблю тебя, Ник, — сказала я, а потом подняла колено и со всей силы и злости заехала ему по гениталиям. Он вскрикнул, скорчился и схватился за пах. Я подскочила к двери, открыла ее и выбежала в темноту.
На улице царил кромешный мрак, я ничего не могла разглядеть. Месяц был тонким, как кончик ногтя, звезд не было. Глаза никак не могли приспособиться к темноте. Я слышала, как Ник кричит мне вслед проклятия. Я его на время обездвижила, но через минуту боль отступит, и он побежит за мной. Спотыкаясь, я добралась до того места, где заканчивался гравий, и нашла дорогу, по которой мы пришли. Это был самый быстрый путь до трассы, но слишком очевидный. Я решила идти через сад в надежде, что там найдется дыра в заборе или место, где можно спрятаться. Мои ноги увязали в длинной росистой траве, пока я двигалась вниз по склону. Я знала, что могу напороться на камень или кроличью нору, но все равно вынуждена была бежать, несмотря на то что кругом стояла такая темень, будто у меня на глазах была повязка.
— Таш! Таш!
Застыв, я оглянулась. Ник стоял в дверях, освещенный пучком света из прихожей. Он всматривался в темноту, пытаясь различить меня. Я была не более чем в тридцати метрах от него — слишком мало. Я побежала дальше, стараясь не издавать ни звука.
Впереди меня что-то темнело, что-то широкое, будто гигантский лист серого металла. Озеро. Я вполголоса чертыхнулась. Но было уже слишком поздно, я не могла повернуть назад. Я слышала, как пыхтит за спиной Ник, пробираясь через кочки. Слышала, как он споткнулся и упал.
— Таш! Стой! Тебе не сбежать от меня! Выхода нет.
Впереди я различила очертания маленькой лодки. Не знаю, почему, но я припустила к ней. Я бы никак не смогла переплыть через озеро и сбежать, но что-то меня притягивало. В лодке было деревянное весло. Я подняла его и взвесила в руках.
Ник уже успел подняться на ноги и быстро приближался. Я слышала его тяжелое дыхание. Мои глаза постепенно привыкали к темноте, я уже могла различить его белую рубашку, движущуюся в моем направлении. Я размахнулась веслом и ударила его, целясь в лицо. Весло было гораздо тяжелее трубки от пылесоса и шарахнуло ему по носу. Его развернуло, и я ударила снова — на этот раз удар пришелся по щеке. Его челюсть обвисла, из ноздрей струилась кровь. Я ударила в третий раз, отбрасывая его назад. Весло полетело следом, стало бить его по лицу снова и снова. Как будто обрело собственную жизнь, а я его не останавливала.
Раздался плеск: Ник упал в воду.
— Таш… — булькнул он.
Я уронила свое оружие и побежала. Взлетела вверх по склону, пронеслась по траве, потом по гравию. Впереди была дорога, которая вела к трассе. Я бежала со всей скоростью, на какую была способна. Так, словно он преследовал меня, хотя я знала, что он тонет.
Впереди показался «Рэндж Ровер». Джен, должно быть, сменила машину. Я подбежала к нему и дернула за ручку. Дверь была не заперта. Я залезла на водительское сиденье. Ключ все еще торчал в зажигании. Я повернула его, и машина заурчала. Вот оно — средство спасения. Я должна была им воспользоваться. Но только вспомню ли я, как вести?
Глава 30
Я открыла Наташину дорожную сумку, вытащила оттуда вещи Эмили и разложила на кровати, как для военной инспекции. Подгузники и влажные салфетки. Полосатое боди, застегивающееся между ног, и милое беленькое платьице с очень короткими рукавами — на обоих все еще торчали этикетки. Я сорвала их, но остались пластиковые кольца, на которых они висели. «Неважно, — подумала я, — она недолго будет носить “Асду”».
Эмили все еще крепко спала, утомленная событиями прошедшей ночи. Я же, напротив, глаз не сомкнула. От Ники до сих пор не было ни слуху ни духу, и я не знала, что делать дальше. Ждать в мотеле или вернуться в Ред Хау? Ник разозлится, если я нарушу договоренность, но все же… У меня было тревожное предчувствие.
Я вытряхнула содержимое дорожной сумки, на кровать упали Наташины телефон и кошелек. Я вздрогнула, как будто бы она внезапно вошла в комнату. Нужно было как можно скорее от них избавиться: они были уликами. Но, естественно, не здесь. Я взяла кошелек и вдохнула запах мягкой багровой кожи. Внутри было не так много налички: десятифунтовая купюра и несколько монет. Три карточки, две из них на имя Ника, и, как я знала, он их заблокировал. Крошечная фотография Эмили, улыбающейся из-за оконного стекла. По отсутствию зубов я предположила, что ей здесь четыре-пять месяцев. Я глянула на спящую в кроватке фигурку и подумала о том, что сниму тысячи ее фотографий, когда весь этот кошмар останется позади. Устроим студийную фотосессию: мы с Ники и Эмили в одежде сочетающихся пастельных тонов расслабленно сидим на белом фоне. Самую лучшую я перенесу на холст и повешу над камином в гостиной как традиционный семейный портрет.
Я уже собиралась извлечь фотографию из кошелька, когда Эмили зашевелилась. Было семь утра, вполне разумное время для ребенка, как решила я. Пора впервые в жизни поменять подгузник. Я развернула пластиковый коврик и положила его на кровать рядом с одеждой.
— Папа? — Эмили протерла глаза кулачками и села, моргая и оглядываясь в новом месте. — Папа?
— Он скоро приедет, — ответила я беззаботным голосом, подходя к кроватке и поднимая ее. Она посмотрела на меня в замешательстве, словно не узнавала. — Давай сменим подгузник и наденем красивую чистую одежду. А потом пойдем и съедим чудесный завтрак. — Мне и думать не хотелось, какую гадость они здесь подают.
Она, хмурясь, отклонилась от меня.
— Папа?
— Он скоро будет. А пока я за тобой присматриваю.
— Мама?
— Да, это я. Я теперь твоя мама. Иди сюда, цыпленочек.
Она сморщилась, когда я положила ее на холодный пластик, и попыталась уползти.
— Нет-нет, лежи смирно.
Я зажала ее ногами и стала снимать пятнистую пижаму, задев ее по носу, когда стаскивала верх через голову. Когда я потянулась за влажными салфетками, она выскользнула, перевернулась и поползла по кровати. Я затащила ее обратно за лодыжку и резко перевернула на спину. Ей было не больно, но лицо сморщилось, и она заплакала.
— Господи боже, мы всего лишь меняем подгузник!
Но теперь загадочным образом исчезла салфетка. Я потянула другую, но вместе с ней, не желая разделяться, вытащились еще три. Наспех протерев нижнюю часть тела, я подняла ей попу и запихнула под нее чистый подгузник. Наконец у меня получилось снять бумагу с клейких застежек, и я прилепила их на равном расстоянии от пупка. Она пнула меня в живот, пока я натягивала на нее новые боди и платьице. Пока удалось застегнуть застежки, я вся вспотела.
— Папа? — в двадцатый раз спросила Эмили, потом перевернулась на живот и поползла к краю кровати.
— Я же сказала, он едет, — я успела поймать прежде, чем она свалилась на пол головой вперед, и посадила обратно в кроватку. — Поиграй здесь пять минут, пока мамочка принимает душ, хорошо?
Этот план ей совсем не понравился, и она завопила. Но я не знала, что еще с ней делать. Зашла в ванную и закрыла дверь. Как обычно, нужны были навыки сантехника, чтобы разобраться, как поменять температуру воды. Быстренько окатив себя кипятком, я выскочила и вытерла щиплющую кожу. Вместо того чтобы почувствовать себя посвежевшей, я еще сильнее вспотела и слышала, как Эмили хнычет, перекрывая шум вентилятора.
Вернувшись в комнату, я быстро оделась. Эмили стояла в кроватке, топая ножкой; ее лицо побагровело, верх дешевого хлопкового платья промок от слез.
— Пожалуйста, прекрати, — бросила я с раздражением, проводя по волосам расческой.
От беспокойства под глазами набухли мешки, я выглядела кошмарно. На мои обычные косметические процедуры не было времени, но я не могла выйти из комнаты без губной помады.
— Интересно, что нам дадут на завтрак? — спросила я хмурое отражение Эмили в зеркале над туалетным столиком. — Любишь сосиски? Там обязательно будут сосиски. М-м-м, вкуснотища.
При мысли о дешевой оранжевой сосиске в пластиковой оболочке меня затошнило, но я продолжила жизнерадостно щебетать, перечисляя все блюда на завтрак, какие только могла вспомнить. При упоминании о каше глаза Эмили на мгновение вспыхнули. «Может быть, это то, чем ее кормили дома», — подумала я, бросая губную помаду в сумку. Я надеялась, что на шведском столе будет каша.
Несколько минут мы сражались из-за ее прозрачных пластиковых сланцев. Похоже, Эмили не нравилось носить их без носков, но Наташа не положила носки в сумку, а остальные вещи должен был привезти Ники. Я закусила губу. Какого черта он там делает? Мы уже должны были быть на пути в Лондон. Он мне нужен!
К счастью, в столовой было практически пусто, если не считать парочки мужчин в костюмах, выглядевших как менеджеры по продажам и полностью погруженных в свои телефоны. И там действительно была каша, которую можно было наложить из посудины, похожей на супницу. К несчастью, она застыла и стала такой твердой, что никакое количество молока не могло ее разбавить.
Эмили плотно сжала губы, когда я поднесла к ним ложку. Бесполезно было пытаться открыть ей рот, поэтому я дала ей кусок своего круассана с миндалем. Ее платье мгновенно покрылось жирными пятнами, подбородок заблестел от глазури. Она явно сочла миндальные хлопья несъедобными, потому что с серьезным видом отковыривала их и бросала на пол. Я надеялась, у нее нет аллергии на орехи. Ники ничего такого не упоминал, но всегда лучше перестраховаться. Последнее, что мне сейчас нужно было, — это ребенок с анафилактическим шоком.
— Сиди здесь, солнышко, а мамочка сходит налить себе еще кофе, — сказала я, оторвала еще один кусок круассана и положила на столик высокого детского стульчика, надеясь ее отвлечь. Затем попятилась к кофемашине и нажала кнопку для американо.
Пока горячая вода медленно цедилась в чашку, я бодро помахала Эмили. Та прожгла меня сердитым взглядом и не помахала в ответ. Я надеялась, что никто этого не заметил. Появляться на людях было рискованно, но ей нужно было есть. Мы не могли весь день просидеть в номере. Если я не забронирую вторую ночь, нам придется выписаться до одиннадцати. То есть через три часа. Что же нам делать?
После завтрака я отвела Эмили обратно в комнату и попыталась привести ее в порядок. Новое платье было уже заляпано, а больше надеть было нечего. Я сняла с нее сланцы и дала побродить по номеру, исследовать ванную, залезть под туалетный столик. Сама я забралась с ногами на кровать, пытаясь решить, что делать. Мы с Ники договорились не звонить друг другу, но… Я набрала его номер, но сразу же включилась голосовая почта, и я не стала оставлять сообщение. Решусь ли я позвонить на стационарный телефон в доме? Я отыскала в сумке детали бронирования и набрала номер. Прозвучало несколько десятков длинных гудков, прежде чем я наконец повесила трубку. В доме Ники явно не было. А это значило, что он, скорее всего, в пути.
— Смотли!
Эмили держала шнур, который только что отсоединила от телевизора.
— Господи боже, ты же убьешь себя током! — заорала я, и она разревелась.
Мы оставались в номере до половины одиннадцатого, когда к нам пришли с ресепшена, чтобы выгнать. Я уложила вещи, оплатила счет наличными и вынесла Эмили на парковку. Усаживая ее в детское кресло — с боем, естественно, — я приняла решение. Я больше не могла вынести ожидания, я должна была вернуться в Ред Хау и узнать, что происходит.
Пока мы ехали, я открыла окно, чтобы овевающий лицо ветерок не дал заснуть. Стояло прекрасное солнечное утро, Эмили не спала и болтала без умолку. Она показывала на «делевя» и овечек в полях, а когда мы переезжали реку, закричала:
— Смотли, моле! Лыба! Моле!
Периодически она замолкала, задумавшись, а потом спрашивала: «Мама? Папа?» — с такой надеждой в голосе, что мое сердце истекало кровью. Я пыталась отвечать, но не могла придумать, что сказать. В голове кружили черные мысли. Я боялась того, что найду в доме.
Мы с Ники не говорили о том, как он это сделает — Ники сказал, что мне лучше не знать, — но он обещал, что все произойдет быстро. Мы допоздна спорили о том, насколько это вообще необходимо. Почему бы просто не развестись с ней, убеждала я, и не использовать все свое состояние, чтобы получить полную опеку над Эмили? Но Ники сказал, что суд почти всегда решает в пользу матери. Он понял, что Наташа ни за что не отдаст дочь добровольно, будет сражаться, как мать-тигрица, и это разрушит нашу жизнь. Да и для Эмили будет хуже, если ее родители будут разведены.
Казалось, он руководствуется логикой, но теперь-то я понимала, что это было безумие. А тогда его слова звучали вполне разумно, словно он взвесил все возможные варианты и принял самое подходящее решение. Он действительно считал, что действует в наших интересах, даже жертвует собой.
— Предоставь это мне, — говорил он. — Я сделаю так, что все будет идеально.
Его слова словно ядовитым плющом оплели мое тело, выдавливая все хорошее, что было в моем сердце.
Мои потные руки скользили на руле, когда я повернула налево, на дорогу, ведущую к Ред Хау. «Рэндж Ровера» не было там, где я его оставила, — хороший знак или плохой? Я медленно остановилась и подалась вперед. Ники уже уехал или переместил машину ближе к дому? Может, он все еще был там, собирал вещи и наводил порядок.
Я осторожно поехала дальше, повернула за угол и приблизилась к дому. Здесь «Рэндж Ровера» тоже не было. Должно быть, мы разминулись, и теперь Ники разозлится, что мы не дождались его в мотеле. Я врубила заднюю передачу и отпустила сцепление. Сдавая назад, я краем глаза заметила дверь в дом. Она как будто была приоткрыта. Я вышла из машины и, внутренне трепеща от страха, поднялась по ступенькам.
— Ники? — позвала я, открывая дверь полностью.
Его сумки лежали в прихожей. Осторожно заходя в дом, я снова позвала:
— Ники? Это Джен. Все в порядке?
Я прошла в гостиную, но там никого не было. Не было его и на кухне, где царил все такой же беспорядок. Я поднялась по лестнице, зовя его по имени. Проверила каждую спальню и даже ванную, но дом был пуст.
Ники исчез. Наташа — тоже. И никаких следов борьбы. Возможно, он находился снаружи, может быть, даже у озера, хотя почему он решил сделать свое дело при свете дня, я не могла постичь. Соседей вокруг не было, но мы договаривались, что план нужно привести в исполнение под покровом темноты.
Я вышла обратно на улицу. Эмили истошно вопила, требуя, чтобы ее выпустили, но я не могла сейчас ею заниматься. Я стала спускаться по склону за домом. Трава была густой и длинной, земля — неровной. Тропинки не было. Деревья и цветущие кусты выглядели так, будто выросли где попало. Я пошатывалась на каблуках, пробираясь вниз к озеру.
— Ники? — крикнула я. — Где ты?
Глава 31
Мама открыла дверь.
— Забыла ключи? — спросила она, награждая меня раздраженным взглядом. — Тебе повезло, что я еще не вышла.
Я ввалилась в тесную прихожую и направилась прямиком на кухню, где налила себе стакан воды. Я три часа шла по пыльным дорогам и умирала от жажды.
Мама пошла за мной и встала в дверях, скрестив руки на груди.
— Что случилось?
— Ничего.
Вода охладила губы. Я залпом осушила стакан и тут же наполнила его снова.
Мама закатила глаза.
— Таш, я не дура. Ты выглядишь ужасно, как будто не спала неделю. Все ноги в грязи, и где твоя сумочка?
— Потеряла.
— Потеряла? — скептически переспросила она. — Где?
— Не знаю.
— Что-то не так, — настойчиво продолжала она. — Я звонила и звонила, но твой телефон выключен.
— Он был в сумке.
Я сполоснула стакан и с шумом поставила его на крыло кухонной мойки. Ноги горели, я была близка к обмороку.
— Ты ездила к Нику, да?
Она смотрела на меня, ожидая, что меня вот-вот вырвет правдой, но я схватилась за живот и удержала ее внутри.
— Нет.
— Врешь, — отрывисто ответила она. — Мы поговорим об этом, когда я вернусь со смены.
Она ушла раздраженная, так ничего и не выведав. Я с трудом проглотила немного печенья, потом поднялась в свою комнату и легла на кровать.
Чудо, что я добралась домой невредимой. Для того чтобы вести «Рэндж Ровер» аж из Озерного края, потребовались вся концентрация и все навыки выживания, какие у меня были. Я избегала больших магистралей, но все равно то и дело бросала взгляд в зеркало заднего вида, ожидая, что позади вот-вот покажутся полицейские машины, и каждый раз, когда до меня доносились звуки сирены, я чуть не съезжала с дороги от страха. Преодолев сотню круговых перекрестков и пугающих городских центров с односторонним движением, я добралась до окраины Милтон-Кинса, где у меня закончился бензин и пришлось оставить машину. Мне удалось остановить на трассе милого пенсионера, который подбросил меня до Сент-Олбанса и по пути прочитал лекцию о безопасности, а дальше я шла пешком. Все путешествие казалось сплошным кошмаром, особенно учитывая, что я так и не сдала на права. Но вождение без прав было пустяковым преступлением по сравнению с убийством.
Убийство.
Я совершила убийство.
Что мне теперь делать? Я неподвижно лежала на кровати, перебирая в уме свои возможности. Вот только не было у меня никаких возможностей, была неизбежность. Мой арест — лишь вопрос времени. Джен заявит о пропаже Ника, и тогда полиция быстро найдет тело. Я запаниковала, оставила повсюду свои отпечатки. Не подумала избавиться от орудия, а на нем ведь непременно окажется моя ДНК.
Самым разумным выходом было пойти в ближайший полицейский участок и признаться. Но вдруг меня обвинят в умышленном убийстве? Не было никакой гарантии, что присяжные поверят, что те зверские увечья были нанесены исключительно из самозащиты. И Джен без зазрения совести даст ложные показания, лишь бы меня засадить. Скажет, что привела меня туда поговорить с Ником, а я впала в буйство, и ей пришлось увезти Эмили, чтобы ее защитить. Ник уже подготовил почву, наплел своей сестре, адвокату и бог знает кому, что я психически неуравновешенна, что он ушел от меня, потому что беспокоился за их с Эмили безопасность. Это все было ложью, которая каким-то чудовищным, загадочным образом превратилась в правду.
Я никак не могла изгнать из головы видения плавающего в озере тела, окровавленной, раздувшейся в воде рубашки, изуродованного лица, безжизненно устремленного в черное небо. Почему-то это вызвало в памяти наш первый совместный отдых, сразу после того как они с Джен развелись. Мы сняли номер в роскошном отеле в Тоскане, но жара стояла ужасная, а я была на последних месяцах беременности, поэтому мне не хотелось смотреть достопримечательности. Мы целыми днями лежали на спине у бассейна в солнцезащитных очках и строили планы на будущее: как мы поженимся, заново обставим дом, в первый раз в жизни станем родителями. Именно тогда мы выбрали имя для Эмили. Я была переполнена счастьем, и мне казалось, что оно вот-вот выплеснется наружу.
Теперь я была переполнена ненавистью и ужасом. Я убила человека, которого когда-то любила, а мою прекрасную дочурку похитили. Я понятия не имела, где она и верну ли я ее когда-нибудь. Сможет ли она навещать меня в тюрьме? Захочет ли она навещать меня, когда станет достаточно взрослой и ей расскажут, что я совершила? Суд не разрешит Джен оставить ее у себя (хоть это хорошо), но опеку, скорее всего, получит Хейли. У моей бедной мамы нет и шанса. Эмили никогда не узнает правду о своем отце и возненавидит меня.
Я не могла этого вынести. Если мне суждено было ближайшие тридцать лет провести в тюрьме, отвергнутой и презираемой собственной дочерью, то у меня нет смысла жить. Лучше уж выпить упаковку снотворного или прыгнуть под поезд. Вся дрожа, я разрыдалась и сжалась в комок, пытаясь стать как можно меньше. Мне хотелось сократиться до размеров пылинки, неразличимой для человеческого глаза.
Была уже почти полночь, когда меня разбудили звуки снизу. Мне снилось, будто меня арестовывают, и я подумала, что это ломится в дверь полиция. Но это была мама, которая вернулась домой со смены. Я все еще лежала, свернувшись, поверх одеяла, полностью одетая. Голова была тяжелой, в животе бурлило от голода. Я села, моргая в призрачном лунном свете, потом стала раздеваться, надеясь оказаться в постели прежде, чем мама поднимется. У нее все еще сохранилась старая привычка заглядывать в комнату, чтобы проверить, сплю ли я, а я не была готова к расспросам.
Я слышала, как она готовит себе перекус на кухне. Если повезет, она еще посмотрит телевизор перед сном. Я сбросила одежду на пол, глубоко вдохнула и нырнула голышом под одеяло. Там было темно и душно, простыни пахли кондиционером для белья. Я подтянула к себе колени и обхватила руками грудь, стараясь не издавать ни звука.
Но все усилия были напрасны. Несколько минут спустя она постучалась.
— Наташа? Ты еще не спишь, радость моя? Я видела, что у тебя не задернуты шторы.
Я высунула голову из своего убежища и вздохнула.
— Мам, я пытаюсь заснуть, — ответила я.
Дверная ручка повернулась, и она вошла, держа кружку.
— Я решила сделать тебе какао.
— Спасибо, но…
— Я весь вечер о тебе думала. Никак не могла сосредоточиться на работе, — она поставила кружку на прикроватный столик и села на край кровати. — Сядь и поговори со мной. Расскажи, что случилось.
— Ничего не случилось.
— Наташа… — в ее голосе прозвучало предостережение. — Тебе меня не одурачить.
Я села, откинувшись на изголовье, и, потянувшись за халатом, набросила его себе на плечи.
— Это слишком ужасно. Ты вряд ли захочешь знать, мам. Ну правда, тебе лучше не знать.
— Я твоя мать, — твердо ответила она. — Ясно же, что ты в беде. Расскажи мне.
И я рассказала.
Когда я закончила, мама сгорбилась и обхватила голову руками. Она сидела совершенно неподвижно, не говоря ни слова. Я подумала, что она плачет, но, когда она посмотрела на меня, ее глаза были сухими. Казалось, будто за эти несколько секунд она постарела на несколько лет.
— Это не убийство, — сказала она. — Ты защищала свою жизнь.
Мое сердце забилось в благодарности. Я понадеялась, что полиция скажет то же самое.
— Думаешь, нужно сдаться? — спросила я.
— Не знаю.
Она поднялась и задернула шторы, отрезая нас от остального мира. Дома, с ней, я чувствовала себя в безопасности, но знала, что это чувство — всего лишь иллюзия. Она повернулась ко мне. — Ты уверена, что он действительно… ну… мертв?
— Нет. Я не проверяла. Но он был ранен и упал в воду. Не думаю, что у него были силы вылезти на берег.
— Хм-м-м, Ник — здоровый мужчина, сильный. Пойду проверю в Интернете. Посмотрю, нет ли чего в новостях.
Она пошла к двери.
— Спасибо, мам, — эта фраза прозвучала так дико. — Прости. За то, что доставляю тебе столько проблем.
— Если он действительно жив, я сама убью эту сволочь, — ответила она и вышла из комнаты.
Она спустилась вниз и включила свой старый замученный ноутбук. Я натянула чистую футболку с лосинами и присоединилась к ней за обеденным столом. Мы пробили в поисковике все запросы, какие только смогли придумать, но так ничего и не нашли. Однако было еще слишком рано, меньше суток прошло с того момента, как я сбежала с места преступления. Если Джен не сообщила в полицию, возможно, пройдет много времени, прежде чем тело обнаружат (я едва могла поверить, что мыслю такими терминами; ситуация казалась нереальной, словно происходила не со мной, а с кем-то другим). Возможно, Ник снял дом под вымышленным именем, и тогда его личность установят не сразу. Меня никогда не арестовывали, поэтому моей ДНК нет в полицейской базе. Чем дольше мы с мамой это обсуждали, тем менее вероятным казалось, что меня арестуют в ближайшее время, а может, и вообще когда-либо. Но я понимала, что она просто пытается меня подбодрить, не дать мне пасть духом. Дальнейшее зависело не от нас. А от того, что сделает Джен.
— Если она пойдет в полицию, ей придется отдать Эмили, — сказала мама часом позже, захлопывая ноутбук. — А мне кажется, она этого не захочет. Они с Ником, черт возьми, готовы были убить тебя, поэтому она не отдаст Эмили просто так.
— Тогда что она сделает, как ты думаешь?
Мама закурила.
— Не знаю. Спрячется где-нибудь? Увезет ее за границу? У них одна фамилия; если у нее есть паспорт Эмили, кто догадается, что она не ее мать?
— Не говори так. Пожалуйста, не говори так.
— Ты сама спросила, что я думаю.
— Да, но…
В какой-то степени мне хотелось позвонить Джен и умолять ее вернуть Эмили. Взамен я бы пообещала, что не расскажу о ней полиции. Но мой телефон лежал в сумке, которая находилась в багажнике Джен, а ее номера я не помнила. В любом случае, вряд ли она захотела бы заключать сделку. Они с Ником пытались отобрать у меня все. У меня не осталось ни дома, ни денег, ни вещей… Но без Эмили все эти материальные блага ничего не значили. Все, что у меня осталось, — это моя свобода, и я должна была воспользоваться ею, пока не потеряла и ее.
Я повернулась к маме.
— Так где мы начнем ее искать?
— Думаю, в самых очевидных местах. — Она выдохнула дым в сторону от моего лица. Годами я убеждала ее отказаться от этой вредной и дорогой привычки, но сейчас я была так взвинчена, что почти готова была присоединиться. — В ее квартире. В ее бывшем доме. Возможно, она заглянет туда забрать какие-нибудь вещи, возможно, даже оставит свой новый адрес. Поспрашиваем соседей.
— Не представляю, чтобы это помогло, но попробовать стоит. Стоит попробовать все доступные варианты.
По моей щеке беззвучно скатилась слеза, и она стерла ее пальцем. Мы долго смотрели друг другу в глаза. После всех этих бесконечных ссор, ее разочарования во мне, моих страданий от ее неодобрения мы наконец помирились.
Глава 32
Я нашла Ники на траве, его лицо было так изуродовано, что я едва его узнала. Наклонившись, я проверила пульс. Слава богу, он дышал. Глаза, все в багровых ссадинах, заплыли и не открывались, как у котенка; нос был разбит и сочился темной кровью. Должно быть, он выполз из озера, потому что одежда была мокрая и перемазана илом.
Я коснулась его плеча и прошептала его имя. Он шевельнулся, с распухших губ сорвался стон.
— Это я, Джен, — сказала я. — Вызвать скорую?
Он протестующе застонал, поднял руку и попытался схватить меня.
— Хорошо-хорошо, я попробую перенести тебя в дом.
Он был слишком тяжелым, чтобы нести, поэтому я схватила его под мышками и потащила по усеянному кочками склону. Просила прощения каждый раз, как он вскрикивал от боли. Наконец мы достигли гравия у дома, и до наших ушей донеслись истеричные вопли Эмили. Ники попытался что-то сказать, но изо рта вышло лишь бульканье.
— Она в машине, — сказала я ему. — В своем кресле. Давай затащим тебя внутрь, а потом я ею займусь.
Подстегнутый криками Эмили, он кое-как встал на ноги. Я закинула его руку себе на плечи, и мы, пошатываясь, добрались до двери.
Войдя, увидели лестницу. Подъем нам было не осилить, поэтому я отвела его в гостиную и положила на диван.
— Что случилось? — спросила я, подкладывая ему под голову подушку. — Где Наташа?
Он пошевелил головой и выдавил что-то похожее на «Эмили». Я помчалась обратно к машине и вытащила ее. Но прежде чем заводить внутрь, застыла в нерешительности. Я не могла позволить ей увидеть Ники в таком состоянии, она испугается. Так что же с ней делать? Запереть ее в комнате я тоже не могла, там она не будет в безопасности. Я чувствовала, что разрываюсь. Я должна была помочь Ники.
— Давай найдем твою кроватку, — предложила я, неся ее наверх. — Ты там чуть-чуть поиграешь, пока мамочка помогает папочке.
— Папа? — спросила она, оглядываясь.
— Да, папа неважно себя чувствует. Он упал и ударился лицом. Какой глупый папа!
Я отнесла ее в комнату и посадила в деревянную кроватку. Та была ей маловата. Я надеялась, что бортики достаточно высоки, чтобы помешать ей выбраться наружу. Она посмотрела на меня с отвращением и сморщила лицо. Я оглянулась в поисках какой-нибудь игрушки, но все уже было упаковано.
— Я быстро, обещаю. Будь хорошей девочкой, ладно?
Я постаралась не обращать внимания на ее крики, когда побежала в ванную в поисках аптечки. По закону в коттеджах для отдыха должен был быть хотя бы базовый набор для оказания первой помощи. В ванной аптечки не оказалось, поэтому я схватила туалетную бумагу и бросилась вниз. Пластиковую коробку я нашла на кухне, она выглядела так, будто ей не пользовались годами. Вытащив оттуда пахнущие плесенью бинты, упаковку пластырей и антисептический крем, я набрала холодной воды в миску и вернулась обратно к пациенту.
— Ну что, давай тебя залатаем? — спросила я, а про себя подумала, что, по-хорошему, ему нужно обезболивающее и сканирование мозга. Ники взвизгнул, когда я стала чистить раны, туалетная бумага рвалась и прилипала к засохшей крови. — Это она тебя так?
Он попытался кивнуть. Нос, похоже, был сломан, лицо все в синяках, рот изранен там, где он кусал себя за щеки.
— Я думаю, нужно вызвать скорую, — сказала я. — Возможно, тебя необходимо зашить. И нормальное обезболивающее — у меня только парацетамол.
— Нет, — пробормотал он. — Так… лучше…
— Что ты имеешь в виду?
Но его губы так распухли, что он не смог произнести ни слова.
Я поднялась наверх и освободила Эмили из ее тюрьмы. Она выбросила из кроватки всю постель и пыталась вылезти сама. Ее белокурые кудряшки растрепались, лицо покраснело, взгляд, которым она меня наградила, был полон такой ненависти, что мне захотелось разрыдаться. Я спустила ее на пол и села на мягкий подоконник, переводя дыхание, пока она носилась вокруг, как безумная фея.
Все должно было быть не так. Мы уже должны были возвращаться в Лондон. На дне моей сумочки лежали новые ключи от дома. До этого я не осмеливалась ими воспользоваться, и мне не терпелось скорее переступить через порог. Мне хотелось вернуть себе мою территорию, стереть следы Наташи и восстановить нашу прежнюю жизнь. С одним важным дополнением — ребенком, о котором мы так долго мечтали.
Я вспомнила ту дивную ночь полгода назад, когда все изменилось. Как-то поздним вечером Ники позвонил в дверь моей квартиры, разбудив меня. Я открыла дверь, одетая в кимоно, и он, пошатываясь, не говоря ни слова, прошел мимо меня на кухню.
— В чем дело? — спросила я с раздражением, но в то же время заинтригованная. — Что тебе нужно?
Я предположила, что он развлекал клиентов. Его нарядный черный костюм выглядел помято, от него несло выпивкой.
— Сегодня было полное фиаско, — сказал он, открывая кран с холодной водой. — Этот русский инвестор, которого я убалтывал, привел с собой на ужин жену — я этого не ожидал, она просто взяла и пришла. В меню ее ничего не устроило, шампанское показалось слишком сухим, сидела весь разговор с кислой рожей и сразу же после горячего потребовала, чтобы муж отвез ее домой.
Я подала ему стакан, он налил туда воды, залпом выпил и умылся.
— Можно попрощаться с этой сделкой.
— Нужно было взять с собой Наташу, — сказала я с легкой ехидцей в голосе.
Ники плюхнулся на мой диван и снял галстук.
— Шутишь? Мне бы только краснеть за нее пришлось. Как ляпнет что-нибудь. Одевается как хиппи, вечно несет эту социалистическую чушь. Так неловко… Кто захочет говорить за коктейлями об изменении климата? Все равно что таскаться с тинейджером. В любом случае, она не хочет оставлять Эмили. — Он отбросил волосы со лба и испустил долгий вздох. — Я скучаю по тебе, Джен, — сказал он. — Боже, как я по тебе скучаю… Ты умела обращаться с моими клиентами. Все в тебя влюблялись. Ты принесла мне столько сделок!
Пока он распространялся, каким сокровищем я была, по моему телу пробежала дрожь. Я тоже скучала по тем дням: по вечеринкам на яхтах в Каннах, обедам в фешенебельных ресторанах Нью-Йорка и Лос-Анджелеса. Мне нравилось играть роль шикарной супруги, непринужденно болтать с мужчинами и развлекать их жен. А если кто-то из мужчин пытался за мной ухаживать — такое иногда случалось, — я тактично им отказывала.
— Ты так и не объяснил, зачем пришел, — сказала я, садясь на диван рядом с ним. Кимоно распахнулось, открывая мои ноги, загорелые и со свежей эпиляцией. Я как будто ждала его, сама не зная об этом. — Час ночи. Твоя женушка не беспокоится?
Он обхватил меня рукой за плечи и притянул к груди.
— Я так разозлился после ужина, что пошел в клуб и напился, — сказал он. — Не хотел идти домой. Все вспоминал о старых днях, когда мы были вместе. Мы были отличной командой, Джен. Мы знаем друг друга вдоль и поперек, понимаем, как друг у друга внутри все устроено, знаем друг о друге хорошее и не очень хорошее. Мы подходим друг другу, понимаешь? Мы думаем одинаково.
— Знаю, — прошептала я, прижимаясь к нему.
Мое сердце забилось быстрее. Было ли это влияние алкоголя или его чувства переменились, чего я так ждала? Хейли уверяла меня, что Ники в конце концов вернется, но Эмили уже минул год, и до этого дня не было никаких признаков его скорого возвращения.
— У нас с Наташей нет этой химии, — говорил он, гладя меня по волосам, отчего по позвоночнику бежали восхитительные мурашки. — Разные поколения. Ничего общего, никогда не сходимся во мнениях. Она не понимает мой мир, не ценит, как тяжело я работаю.
— Честно говоря, я всегда думала, что она тебе не пара, — осмелилась сказать я.
— Ты права. Не знаю, что на меня нашло. Наверное, кризис среднего возраста или что-нибудь в таком духе, — он убито покачал головой. — Я был таким дерьмом, Джен. Так с тобой обошелся, заставил бросить дом, вытолкнул из семьи. Неудивительно, что они встали на твою сторону. Я причинил боль стольким людям: маме, папе, Хейли, нашим друзьям — но сильнее всего я ранил тебя. Заставил тебя страдать.
Это была правда. Последние пятнадцать месяцев прошли в агонии. Я чувствовала такую горечь, гнев и откровенную ревность, что хотела просто сбежать куда подальше. Но Хейли убедила меня, что это неверная тактика:
— Ты должна постоянно торчать у этой сучки под носом, чтобы она чувствовала, что ей от тебя не избавиться. Но не будь жестокой. Будь ласковой с Эмили и терпеливой с Ники. Покажи ему, что ты страдаешь, но прощаешь его. И когда он устанет от своей мадам, ты будешь его ждать.
Неужели все мои жертвы наконец-то окупились?
— Мы все тебя любим, — сказала я, играя пуговицами у него на груди. — Мы простили тебя из-за Эмили. Она маленькое чудо.
— Она должна была быть твоим ребенком, а не Наташи, — сказал он, и в его голосе прозвучала странная горечь. — Мы так старались, мы так сильно ее хотели. Мы заслуживали ее.
— Знаю, но не суждено.
Он подался вперед, сцепив руки.
— Она не в той семье. Я не в той семье. Мы должны были быть втроем, Джен. Ты, я и Эмили. Вот чего я хочу.
— Я тоже этого хочу, — сказала я, обвивая его руками за шею. — Это все, чего я когда-либо хотела.
Ники встал и повернулся ко мне. Его дыхание участилось, глаза зажглись.
— Так что нас останавливает? — спросил он.
Я тоже встала, и мы поцеловались долгим, медленным поцелуем. Страсть к нему разгорелась во мне с новой силой. Он стянул с меня кимоно, приник лицом к обнаженной груди, а потом мы неуклюже упали на пол и…
— Мама? Мама? — Эмили дергала за ручку двери. Я вернулась в настоящее и вздохнула. Наверное, она проголодалась, ее нужно было накормить.
— Хорошо, хорошо, — я поднялась и выпустила ее. Она побежала к лестнице.
— Осторожно, ступеньки! — крикнула я, срываясь за ней, но она уже сползла вниз на попе.
Я завела ее на кухню и закрыла за нами дверь.
— Давай найдем тебе что-нибудь перекусить?
Она замотала головой.
— Мама! Где мама?
— Она занята, — глупо ответила я. Не знала, что еще сказать.
— Папа?
— Он спит, — я сложила ладони вместе и положила их под голову. Она повторила жест. — Правильно. Тс-с-с… Нельзя шуметь, а то мы его разбудим.
Похоже, на время это ее удовлетворило. Я подошла к холодильнику и отыскала там клубничный йогурт.
— Садись. Я дам тебе ложку.
Пока она залезала на стульчик, я сорвала с йогурта бумажную крышку. Дала ей чайную ложку, она попробовала есть сама, но в рот почти ничего не попадало. Я оторвала бумажное полотенце и попыталась вытереть ей подбородок, но она отпихнула меня. Все ее платьице было в йогурте.
До меня начала доходить вся тяжесть нашего положения. Мы не могли вернуться домой, по крайней мере, не сегодня. Ники ни за что не перенесет путешествие. Я боялась, что у него сотрясение. А вдруг кровоизлияние в мозг? Я прокляла себя за то, что не вызвала скорую, хоть он бы на меня и разозлился.
Где Наташа? Явно была борьба. Возможно, она тоже ранена. Внезапно я догадалась, что это она забрала «Рэндж Ровер» — поэтому-то его и не было возле дома. Вдруг она смогла доехать до ближайшего полицейского участка? Мое сердце в панике затрепетало. Если так, то нас было слишком легко найти. В любою минуту мог раздаться стук в дверь. Я должна была поговорить с Ники, выяснить, что произошло и что он собирается делать дальше. Мне казалось очевидным, что нужно перебираться в другое место.
Я выскользнула из кухни, чтобы проверить, как он. Он крепко спал, его изуродованный рот приоткрылся. Лицо казалось раздутым и бесформенным — даже когда раны затянутся и отеки сойдут, он уже не будет таким красивым, как прежде. Мне не хотелось его беспокоить, поэтому я на цыпочках вышла из комнаты и вернулась к Эмили.
Она съела, сколько хотела, и теперь играла со стаканчиком из-под йогурта: ставила себе на нос, стараясь удержать равновесие, а потом кивала головой, и стаканчик летел через стол. Ее лицо, руки, столешница — все было покрыто липкой розовой слизью.
— Твою мать! — заорала я, снова хватаясь за бумажное полотенце. Но прежде чем я успела подойти к ней, она вытерла руки о подушку на стульчике.
— Нет, не надо так делать!
Она подняла на меня взгляд, ее нижняя губа задрожала.
— Прости, солнышко, — сказала я, пытаясь ее вытереть. — Мамочка не должна ругаться.
Голубые глазищи наполнились слезами.
— Нет. Нет. Мама! Где мама?
Я крепко ее обняла.
— Я научусь, — прошептала я. — Обещаю.
Глава 33
На следующий день мы с мамой поехали в северную часть Лондона и припарковались недалеко от дома Джен. Во дворе не было видно серебристой «Мазды», но я все равно набрала в домофоне номер нужной квартиры. Ответа не последовало.
— Попробуй соседей, — предложила мама. — Может, они знают, где она.
Я обзвонила все квартиры на четвертом этаже. Ответил только один человек, и когда я спросила о Дженнифер Уоррингтон, он постарался побыстрее от меня отделаться, словно я была мошенницей или Свидетельницей Иеговы. Объявил, что никогда о такой не слышал.
Мама заглянула сквозь двойные двери в мраморный подъезд.
— Понтово выглядит. У них есть консьержка?
— Не знаю, вряд ли. Никто нам здесь не поможет, мам, это не то место.
— Ну, хотя бы попытались… — мы пошли обратно к машине. — Это Ник купил ей квартиру?
— Э-э, не знаю. Наверное.
Она не смогла удержаться от неодобрительного цоканья.
— Ты вообще ничего не знаешь о его делах, да? Ну ты и простофиля, Наташа… Позволяла ему вытирать о себя ноги.
— Нет, в конечном счете не позволила, — ответила я, вспомнила тяжесть весла в руке и представила его окровавленное лицо в тот миг, когда он, пошатнувшись, опрокинулся в воду. Я не знала, убила ли я его, но, по моим прикидкам, он был мертв. В какой-то степени я радовалась тому, что наконец дала ему отпор. Но одновременно с тем была в ужасе. Когда меня раскроют? Когда появится полиция, чтобы меня арестовать?
— Теперь нужно проверить дом, — сказала мама, садясь в машину и пристегиваясь. — Трудно представить, что у нее хватит дерзости заявиться туда, но мы не можем знать наверняка.
Мне не хотелось возвращаться домой, я знала: это место пробудит тяжелые воспоминания. К тому же там меня, возможно, уже ждала полиция. С другой стороны, если они действительно меня искали, найти было не так уж сложно. Признаюсь во всем, решила я, но буду стоять на том, что убийство совершено в целях самозащиты.
— Это далеко отсюда? — продолжила мама. — Пешком можно дойти?
Я кивнула. Мама никогда меня не навещала, и, по правде, мне было неловко ее приглашать.
— Можно, но лучше на машине.
Всю недолгую дорогу я вспоминала тот судьбоносный день, когда Ник меня сбил, корила себя за то, что не проверила, нет ли машин на том перекрестке, и за то, что согласилась поехать к нему, сходить с ним на ужин, что снова и снова с ним встречалась. За то, что так отчаянно в него влюбилась. Было столько моментов, когда я могла бы — должна была бы — все прекратить. Я знала, что поступаю неправильно, но он был так настойчив, и я не смогла удержаться.
Мы подъехали к дому, и я показала маме, куда встать.
— Вот, — сказала я.
Дом казался непривычно заброшенным: подъездную дорожку хорошо было бы подмести, мусорные баки стояли не на своих местах. Я посмотрела на окна, и они ответили мне холодным взглядом.
— Боже, да это целый чертов особняк, — сказала мама, заглушая мотор.
— Не совсем. У нас пять спален, но по сравнению с другими домами на этой улице…
— Уму непостижимо. Подумать только, ты прожила здесь… сколько лет?
— Почти три года, — я задохнулась, вспомнив, что через несколько недель Эмили исполнится два. Каковы шансы вернуть ее к тому времени? Призрачные, подумала я. У меня не было никаких предположений, где ее можно искать.
Мы вышли из машины и заглянули в щель для писем. На коврике лежала гора конвертов — некоторые из них, вне всякого сомнения, были адресованы мне — и листовок из местных забегаловок с едой навынос. Казалось, будто никто не заходил сюда с тех пор, как сменили замки.
Мама приставила ладонь козырьком ко лбу и сощурилась.
— Шикарно, — сказала она. — Большой сад?
— Довольно большой.
Перед глазами всплыло воспоминание: Эмили катает по дорожке жирафиху Джемму в игрушечной детской коляске, останавливается, чтобы поправить ей одеяло, и разговаривает на смешном выдуманном языке. Я заплакала.
— Пошли, — сказала я.
Мы вернулись в машину. Пока мама выезжала, я задумалась, в последний ли раз вижу это место. У меня не было никакого желания возвращаться, даже для того, чтобы забрать свои вещи. Эта часть моей жизни была мертва. Мой муж был мертв. Я его убила.
Всю следующую неделю мы с мамой лихорадочно прочесывали Интернет в поисках новостей об убийстве Ника, но так ничего и не нашли. Если бы его объявили пропавшим без вести, ко мне бы обязательно пришла полиция — хотя бы потому, что я его жена. Может быть, меня пытаются выследить? Напряжение было невыносимым, я ни на секунду не могла расслабиться. Каждый раз, когда рядом с домом останавливалась машина, я думала, что это полицейские идут меня арестовывать. Когда я слышала, что кто-то подходит к дому, мое сердце пускалось вскачь, как перепуганная лошадь, а когда в дверь звонил почтальон, я чуть не падала в обморок. Мои нервы совсем расшатались. Каждую ночь мне снились кошмары, в которых я снова и снова нападала на Ника. Маме приходилось будить меня несколько раз за ночь, чтобы успокоить.
Еда меня не привлекала. Я перестала мыться и не хотела выходить из дома. Мне казалось, если я стану заниматься повседневными делами, то выкажу тем самым пренебрежение по отношению к Эмили. Если я не могу быть с ней, я вообще ничего не буду делать. Мама, как могла, старалась приподнять мне настроение. Готовила мои любимые детские блюда — макароны с сыром и яблочный крамбл — в надежде уговорить меня поесть, но я могла проглотить от силы несколько вилок. Она купила мне новый телефон и восстановила мой номер.
— На случай, если Джен захочет связаться, — сказала она.
Ага, как же… Единственным, кто позвонил мне, была администраторша яслей — чтобы спросить, будет ли Эмили ходить дальше. Оказывается, у них не хватало мест, и ей нужно было прояснить ситуацию до конца месяца. Я разрыдалась и бросила трубку.
Мама видела, что у меня развивается агорафобия. Перед уходом на работу она давала мне маленькие поручения: отнести письмо на почту, купить молока. Чаще всего я игнорировала ее записки, оставленные на кухонном столе, и сидела в своей комнате, но она не сдавалась.
Мне не верилось, что время бежит так быстро. Я измеряла дни распорядком Эмили, хотя раньше мне не всегда удавалось его придерживаться. Я то и дело смотрела на часы и вела мысленный монолог. Вот сейчас Эмили пора перекусить. Сейчас надо поменять подгузник. После обеда она должна лечь спать не позже двух, иначе весь режим собьется и она проснется посреди ночи. Я представляла, как читаю ей сказку на ночь или мы играем с ее пиратским корабликом, пока она сидит в ванне. Беспокоилась, что она выросла из обуви. Моя собственная жизнь протекала незаметно. Она была чем-то несущественным, роскошью, без которой я могла обойтись.
Была среда — прошло две с половиной недели с тех пор, как я напала на Ника и потеряла Эмили. Я не спускалась до самого полудня. Как обычно, на столе лежала записка от мамы, нацарапанная на оборотной стороне какого-то конверта. «Пожалуйста, сходи в аптеку и возьми статинов. У меня закончились. Очень важно». Последние два слова она несколько раз подчеркнула. Было ли так уж смертельно опасно один день не принять статины? Я в этом сомневалась. Решила, что это очередная отчаянная попытка заставить меня выйти из дома. Но мне было совестно отмахнуться от ее просьбы. Она была так добра ко мне. Сходить за ее лекарством было меньшее, что я могла сделать в ответ.
Я быстро умылась и натянула относительно чистую одежду, потом, даже не взглянув в зеркало, вышла из дома и побрела к улице с местными магазинчиками. Погода испортилась, а я даже не заметила, и теперь мне было холодно в шлепанцах. Я шла, обхватив себя руками, чтобы согреться, и стискивая десятифунтовую купюру, которую мама оставила вместе с запиской.
Завернув за угол, я заметила на каменной ограде знакомую фигуру. Он сидел, сгорбившись над телефоном, постукивая вытянутой ногой в такт беззвучному ритму. Какого черта он здесь делает? Я уже собралась развернуться и бежать в противоположном направлении, когда он поднял голову и увидел меня.
— Наташа, — сказал он. — Слава богу, я тебя нашел.
Это был Сэм.
Он соскочил с ограды и подошел ко мне. Мне хотелось сбежать, но я примерзла к месту.
— Что ты здесь делаешь? — мои слова прозвучали резко, как удар ножа.
— Хотел увидеть тебя, — ответил он. — Пришел к вам домой, но там все заперто. Тогда я подумал, что, возможно, ты переехала к маме, но не знал точного адреса, только помнил, что это где-то неподалеку отсюда. Я уже третий день здесь сижу в надежде, что ты появишься.
— Почему не позвонил?
Он замялся.
— Подумал, ты не захочешь меня видеть.
— И был прав. Так зачем…
— Слушай, прости, мне жаль, это долгая история.
С меня достаточно было историй.
— Кто тебя подослал? — спросила я. — Полагаю, Джен.
— Джен? — он нахмурился в замешательстве.
— Не ври мне, Сэм. Если у тебя ко мне послание, просто скажи уже.
— Я честно не понимаю, о чем ты. Я не видел ни ее, ни Ника уже несколько недель. С тех пор как меня погнали с работы.
Мое дыхание участилось.
— Ты рассказал Нику, что я ухожу от него, помог ему сбежать.
— Клянусь, я этого не делал.
Он уткнулся взглядом в свои кроссовки. Они были совсем изношенные. Теперь, когда мы стояли лицом к лицу, я видела щетину на запавших щеках. Глаза потеряли свой дерзкий блеск.
— Я не переставал о тебе думать, — выдавил он. — Мы можем поговорить?
Мы зашли в паб «Герцог Йоркский» и сели за столик на улице, на солнышке. Пока Сэм ходил к бару, я пыталась собраться с мыслями. Что ему на самом деле нужно? Зачем он пришел? Мне следовало быть осторожной. Если он действительно говорил искренне и Джен не посылала его шпионить за мной, то очень важно было ни в чем не признаваться. Я наконец-то научилась не быть доверчивой, но слишком поздно и слишком дорогой ценой.
Сэм вернулся с пинтой пива и стаканом минералки. Он поставил их на шаткий столик и сел напротив.
— Салют, — сказал он машинально, поднимая свой бокал.
Я слабо улыбнулась, затем последовала долгая тишина, в течение которой он цедил пиво, а я притворялась, что разглядываю прохожих.
— Так о чем ты хотел поговорить? — наконец спросила я.
Он вытер со рта пену.
— Я подвел тебя… Я должен был быть рядом, чтобы тебе помочь. Но твой муж сказал, что если я когда-нибудь еще раз с тобой свяжусь…
— То что он сделает?
— Он не сказал, что именно, но я видел, что он говорит серьезно. Не хотел рисковать. У меня и так хватает проблем, без всяких психов.
— Думаешь, Ник — псих? — я намеренно спросила в настоящем времени.
Сэм пожал плечами.
— Он довольно стремный. Прижал меня к стене, чуть не задушил. Я пытался ему сказать, что между нами ничего не было, но он ответил, что я лгу, что у него есть доказательства. Я не должен был убегать, не должен был оставлять тебя с ним. Я с ума сходил при мысли о том, что он может с тобой сделать.
Было ли это всего лишь выдумкой, призванной убедить меня, что он ненавидит Ника и полностью на моей стороне? Джен использовала ту же тактику. Но она была более искусной актрисой, чем Сэм. Он явно нервничал: не смотрел мне в глаза, теребил пальцы под столом. Но, опять же, его нервозность можно было объяснить по-разному.
— Ник забрал Эмили, — наконец сказала я. — Ничего хуже этого он не смог бы сделать.
Сэм поднял взгляд: на его лице отразилось искреннее потрясение.
— О боже, Наташа… Черт… Куда он ее забрал?
Я помедлила, прежде чем отвечать.
— Не знаю. Джен тоже с ними. Они с Ником снова вместе.
— Это ужасно, — сказал Сэм. — Ты подашь в суд?
— Не по карману.
— О… Хотел бы я чем-нибудь тебе помочь, но я сам в долгах как в шелках. Я сейчас не работаю и…
— И тебе нужно обеспечивать жену и двоих детей, — закончила я за него. Он посмотрел на меня с изумлением. — Я ходила к тебе домой, Сэм. Хотела спросить, не знаешь ли ты, где искать Ника. Дверь открыла твоя жена.
Он покачал головой.
— Нет-нет, это моя сестра. А дети — мои племянники, — он заметил мой недоверчивый взгляд. — Я говорю чистую правду, Наташа. Кейси — мать-одиночка. Она пустила меня к себе, когда я был в полной заднице. Мне некуда было больше идти, и она дала мне второй шанс. — Он протянул мне свой телефон. — Пожалуйста, позвони ей сама и спроси.
Я жестом показала, чтобы он убрал телефон.
— Почему ты раньше не рассказывал? — спросила я. — Все то время, что мы провели вместе в машине. Почему держал это в тайне?
Нахмурившись, он уставился в свое пиво.
— Стыдно было. В моем возрасте кантоваться на диване у сестры…
Я так устала от лжи, мне так хотелось ему верить! Но если все это время он работал на Ника с Джен, я могла запросто угодить в очередную ловушку.
— Так что ты собираешься делать по поводу Эмили? — спросил он. — Пойдешь в суд?
Так вот зачем он здесь, подумала я. Вот в чем суть дела.
Я пригвоздила его взглядом.
— О, я верну ее. Любой ценой.
— Позволь помочь, — сказал он, подаваясь ко мне и пытаясь взять меня за руку. Я вовремя убрала руку под стол. — Сделаем это вместе.
— Да, точно, — я горько рассмеялась. — Я уже на это попадалась, Сэм. Может, в прошлом я и была тупой, но я не собираюсь наступать на одни и те же грабли, спасибо.
— Не понимаю, о чем ты.
Я встала.
— Скажи Джен, что я не сдамся. Я никогда не сдамся.
Он начал что-то говорить в ответ, но я уже уходила прочь.
Глава 34
Воскресное утро, и я упорно отказываюсь вставать с постели, притворяясь, будто крепко сплю, чтобы увильнуть от еженедельного приглашения на одиннадцатичасовое причастие. Крис постучался ко мне в полдесятого, предложил яичницу с беконом, но я не ответила. Пришлось нырнуть с головой под одеяло, чтобы не чувствовать дразнящих ароматов, доносящихся с кухни. Нельзя даже в туалет сходить: он услышит шум воды и волшебным образом материализуется в коридоре, как раз в тот момент, когда я выйду. В такие игры мы играем. Кажется, будто он понуждает меня согрешить, а не спастись. Но мне не нужно божье спасение, оно ничего для меня не значит.
К моему удивлению, он возвращается далеко за полдень. От него пахнет дымом и мясом, бледная кожа порозовела от жара. На клетчатой рубашке — пятно от коричневого соуса, на коленках — следы травы. Я вспоминаю, что сегодня церковь устраивала барбекю для сбора средств на помощь бездомным.
— Жаль, что ты не пришла, тебе бы понравилось, — говорит он, открывая окно, выходящее на французский балкон, который вообще не похож на балкон. — Как ты здесь дышишь?
— Прости, забыла, — говорю я. — Я имею в виду, про барбекю.
Я виновато оглядываюсь. Я заснула и пропустила обед. На столе до сих пор стоит моя немытая тарелка с завтрака, по краям налипли крошки от хлопьев, словно неограненные самоцветы. На пустую банановую кожуру садится только что залетевшая в комнату муха.
— Я пытался напомнить тебе утром, но ты спала мертвым сном.
Я вспыхиваю.
— Прости, — отворачиваюсь от него и принимаюсь убирать со стола. — Нужно было все сразу помыть, только я… э-э-э… — конец предложения потонул в шуме бегущей воды.
— Ничего страшного, Анна.
Я содрогаюсь, выдавливая в раковину жидкость для мытья посуды. Каждый раз, когда он произносит мое имя, это напоминает мне о том, что он знает: оно ненастоящее. Наш маленький секрет. Пока я хорошо себя веду, он никому не скажет. Хотя имя я сменила, чтобы защититься, все равно подразумевается, что я совершила что-то, в чем теперь раскаиваюсь. Или у меня просто паранойя? Я погружаю руки в обжигающую мыльную воду и резко втягиваю воздух. Что со мной не так? Почему я не могу расслабиться? Крис — добрый, великодушный человек, он только что весь день провел в церкви. Он ведет себя со мной как джентльмен. Мне нечего бояться.
И все же…
Я это чувствую. Его власть.
Он смотрит на меня краем глаза, слегка повернув голову, чтобы мое лицо попало в поле его периферийного зрения. Как много он знает? Мои мысли неизбежно возвращаются к Сэму. Если я останусь в Мортоне, Сэм всегда сможет меня найти. Информация стоит дорого. Я знаю по меньшей мере одного человека, который заплатит большие деньги, чтобы узнать, где я.
По-хорошему, нужно искать другую работу и другой город, где можно спрятаться. Но все же мне так не хочется выдирать слабые корни, что я пустила в эту унылую мидлендскую землю.
— Может быть, пора вернуться в свою квартиру, — говорю я, аккуратно ставя тарелку в сушилку для посуды. Обернувшись, я вытираю руки о маленькое полотенце.
Крис удивленно вздрагивает.
— Не надо. Мне так нравится, что ты здесь. Раньше это было просто место, где можно бросить вещи, но теперь — настоящий дом.
— Это никак не связано со мной. Всегда требуется время, чтобы обвыкнуть на новом месте.
А иногда ты вообще не привыкаешь, думаю я, но слова остаются в голове.
— Я ненавижу жить один, — говорит Крис, и на его лицо ложится тень печали. — Честно, тебе совсем необязательно возвращаться. И не так уж там хорошо. Без обид, но… такой женщине, как ты, не стоит жить в таком месте. Мне кажется, ты привыкла к гораздо более роскошной обстановке.
И вот снова он суется в мутные воды моего прошлого. Неужели узнал от Сэма о доме с пятью спальнями в самом престижном районе северо-западного Лондона? Может, он гуглил, по какой цене этот дом выставлен на продажу? В таком случае, у него должно было перехватить дыхание.
— Ты невероятно добр ко мне, Крис, — говорю я, — но я не хочу злоупотреблять твоим гостеприимством.
Он улыбается.
— Ты не можешь им злоупотребить.
Приблизившись, он берет меня за левую руку и сжимает костяшки, где когда-то было кольцо. Его пожатие оказывается неожиданно успокаивающим, поэтому я не отнимаю руки.
— Ты весь день сидела дома? — спрашивает он. Я киваю, и он цокает языком. — Пойдем прогуляемся. Здесь недалеко, по полю.
Я позволяю ему вывести себя из квартиры, и мы спускаемся на лифте, по-прежнему держась за руки и отпуская друг друга, только чтобы выйти из подъезда. Рука в руке идем по полю, и он рассказывает мне, как прошел день. К своему удивлению, я чувствую себя так, будто это нормально. Нормально и правильно.
Больше в этот вечер ничего не происходит. Мы сидим, не касаясь друг друга, на разных концах дивана — как обычно — и смотрим телевизор, словно семейная пара. Когда заканчивается прогноз погоды, Крис говорит, что устал после барбекю и хочет лечь. Я жду, пока дверь в его комнату не закроется, потом иду в собственную. Я слишком много спала днем, поэтому долго не могу заснуть, но, когда засыпаю, мне снятся хорошие сны, и хотя я не вижу в них Криса, я знаю, что он там присутствует.
Что-то изменилось за ночь, потому что утром в квартире совсем другая атмосфера. Мы обмениваемся легкими полуулыбками, передвигаясь между чайником, холодильником и тостером. Наши руки задевают друг друга, когда мы тянемся за маслом или достаем с полки чашку. Наши взгляды встречаются. Я чувствую, будто зарождается что-то новое. Медленно, осторожно. Не произнося ни слова, Крис попросил меня остаться насовсем, и я так же молча согласилась.
Проходит несколько недель, и я чувствую себя необъяснимо счастливой. На очередном сеансе с Линдси она замечает это, едва я захожу в комнату, и говорит, что у меня «прорыв». Иногда это случается безо всякой причины, зачастую — когда меньше всего этого ожидаешь, говорит она. Мозгу надоедает ходить по одной и той же дорожке, двигаться по одной и той же траектории между нейронами. Он решает проложить новый путь через поле свежей травы. Когда я говорю, что не в настроении обсуждать аварию, она не возражает, даже заявляет, что это отличные новости.
— О чем вы тогда хотите поговорить? — спрашивает она.
Она как будто всегда знала, что в моей истории не все так просто, что я не раскрываю самого важного. Я колеблюсь. Может, пришло время рассказать? Вернуться к началу страницы? Но нет, не думаю. Вместо этого я рассказываю ей о Крисе, о том, как ценю его дружбу, и о том, что, возможно, мы движемся к чему-то большему.
— К чему? — спрашивает Линдси, прекрасно зная ответ.
В следующую среду он просит меня идти домой без него и не готовить на двоих, потому что он встречается с другом. С кем именно, он не говорит, но у меня создается впечатление, что он идет на свидание с женщиной, с которой, возможно, познакомился через Интернет. Возвращаясь с автобусной остановки и размахивая пакетом, где лежит готовый ужин на одну порцию и маленький шоколадный десерт, я подозреваю, что тянущее ощущение у меня внутри не только от голода. Это зернышко чувства, едва давшего побеги, но оттого не менее узнаваемого, и оно беспокоит меня.
Я думала, между нами что-то назревает. Неужели я все неправильно поняла?
Я лежу на кровати и вслушиваюсь, чтобы не пропустить женского хихиканья и пьяного шепота, призывающего к тишине, — доказательств того, что у него гостья. Но он возвращается к десяти, один, и идет прямиком в свою комнату. Либо это действительно был друг, либо свидание не удалось. Возможно, он слишком часто упоминал Господа. Или понял, что женщина, которую он на самом деле хочет, уже находится под его крышей и терпеливо ждет подходящего момента.
Момент представляется в пятницу. Маргарет приглашает всех, кто работает на пятом этаже, на свой шестьдесят пятый день рожденья. Ее муж оплачивает всем выпивку в баре, из угощенья — чипсы, сэндвичи и большой торт.
В длинном, узком банкетном зале собралось человек сорок: коллеги, родные, соседи, друзья по клубу регби. Все если и не знакомы, то когда-то друг друга встречали. Мортон — маленький городок. Я обнаруживаю, что прислушиваюсь одновременно к нескольким разговорам между людьми, которые ходили в одну и ту же школу. Все хорошо проводят время, нет никакого духа соперничества, как в том обществе, где я когда-то вращалась.
Мы стоим группками разной величины, перекрикивая музыку 60-х, ревущую из крошечных колонок на стене. Никто пока не танцует, но как только внутри нас окажется больше алкоголя, мы начнем. Крис ненавязчиво проявляет внимание: приносит мне выпивку и извиняется взглядом, когда разговор заходит о бывших спортивных достижениях и старых учителях.
Я замечаю за собой, что неотрывно гляжу на него, восхищаюсь его профилем, тем, как вьются волосы вокруг его ушей, какой у него подтянутый живот по сравнению с другими мужчинами его возраста в комнате. Он далеко не так красив, как Ники; при взгляде на него мои внутренности не трепещут, пальцы на ногах не горят от желания. Но нельзя позволять своим мыслям двигаться в том направлении. Никогда уже не будет второго Ники — моей первой любви, моей половинки, человека, которому я отдала свою девственность. Вряд ли кто-нибудь поверил бы, что, дожив до сорока трех лет, я занималась любовью всего с одним мужчиной. Но я никогда больше не увижу Ники. Так что же мне теперь, хранить целомудрие всю оставшуюся жизнь или отпустить себя на волю?
К половине одиннадцатого я начинаю уставать. Ноги болят от долгого стояния, вино ударило в голову. Крис словно чувствует, что мне хочется домой. Он обходит нашу группку коллег и шепчет мне на ухо:
— Возьмем такси?
Я благодарно киваю. Когда мы уходим, я машу Маргарет на прощание, и она заговорщицки поднимает большие пальцы. Конечно, она думает, что мы встречаемся уже несколько недель; она не знает, что сегодня будет наша первая совместная ночь.
Мы не набрасываемся друг на друга в такси и не срываем друг с друга одежду, едва заходим домой. В нашей страсти есть спокойное чувство собственного достоинства, но оттого она не менее волнующа. Я веду его в свою спальню, и, пока мы нежно освобождаем друг друга от одежды, наши тела дрожат в предвкушении.
Не помню, сколько времени прошло с тех пор, как меня в последний раз касался другой человек. И только когда все заканчивается и Крис лежит на мне, целуя мою шею и повторяя, какая я красивая, из глаз начинают течь слезы. Не знаю, почему я плачу: по Джен ли, по Анне или от воспоминаний обо всех тех ужасах, что привели к этой маленькой, краткой радости. Что-то вроде того. Я быстро стираю их тыльной стороной ладони, не желая, чтобы он почувствовал влагу у себя на щеке.
Крис сползает с меня и переворачивается на спину.
— Это было потрясающе, — говорит он, кладя руки за голову.
Я скатываюсь с кровати, встаю и, быстро схватив полотенце, заворачиваюсь в него. Его взгляд следует за мной, пока я огибаю кровать и иду в ванную.
Я смотрю на новую себя в зеркале, на себя, которая сумела наконец соединиться с другим человеком. Это огромный шаг вперед, а главное, правильный. Я улыбаюсь своему отражению. Мой макияж размазался, вокруг глаз — темные пятна. Я быстро умываюсь и выпиваю полный стакан воды.
Вернувшись в комнату, я замечаю, что Крис включил прикроватную лампу и разглядывает что-то в ее свете.
Фотографию.
— Что ты делаешь?
— Нашел под подушкой, — отвечает он.
— Нашел или искал? — в моем голосе звучит обвинение. Я чувствую гораздо более сильное вторжение в мое личное пространство, чем во время секса.
— Случайно нашел, конечно. Я понятия не имел… — он раздосадованно морщится. — Прости, я не хотел… Просто поправлял тут все, и она выскользнула.
Я протягиваю руку, и он отдает мне фотографию. Я бросаю взгляд на изображенное на ней прекрасное улыбающееся личико, потом отодвигаю ящик в тумбочке и бросаю туда снимок, посылая изображение в темноту.
— Кто это? Твоя дочь?
— Нет, у меня нет детей. Можешь пойти к себе? Я хочу спать.
Крис стонет.
— Пожалуйста, не будь такой. Я не хотел рыться в твоих вещах, это просто несчастный случай. — Я морщусь, когда он использует это слово, хотя понимаю, что он говорит не об аварии. — Прости, мне очень жаль. У меня нет никакого права трогать твои вещи. Это твоя комната, твоя кровать, твоя жизнь.
— Да, это так, — огрызаюсь я, и у него на лице появляется такое выражение, будто он сейчас расплачется. Я пытаюсь сбавить тон: — Пожалуйста, уже поздно. Думаю, лучше будет спать раздельно.
— Анна, пожалуйста, прости. Не выгоняй меня. У нас был такой чудесный вечер, давай не будем его портить. Поговори со мной.
— Я не хочу говорить! — Я крепче стягиваю полотенце вокруг груди. — Я пыталась забыть, хотя бы на один вечер. Не думать об этом хотя бы несколько часов или даже минуту, одну только секунду. Но нет, нельзя, теперь я это вижу. Я все еще наказана.
Его глаза расширяются.
— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он. — За что наказана?
Ссутулившись, я опускаюсь на кровать.
— Не могу тебе рассказать.
— Конечно, можешь, ты можешь рассказать мне что угодно, — он придвигается ближе и протягивает ко мне руки. Я прислоняюсь к нему спиной, и он обнимает меня. — Почему у тебя фотография маленькой девочки?
— Потому что она погибла, — отвечаю я. — По моей вине.
Глава 35
День рожденья Эмили я провела в постели, прячась под затхлым одеялом, в надежде, что если не увижу солнца, то смогу притвориться, будто этого дня не существует, будто мы каким-то образом его пропустили. Календарь почти каждый год проворачивает подобный фокус с 29 февраля, так почему бы и не с 23 сентября? Думать о том, что Эмили сейчас с Джен, а та поет «С днем рожденья!» и задувает свечи, было выше моих сил. Мозг это отрицал, но тело его не слушало. Живот казался полным и тяжелым, вызывая в памяти тот драгоценный день, ровно два года назад, когда я лежала на нашей гигантской кровати, охваченная смесью воодушевления и чистого ужаса.
Схватки начались посреди ночи тупой, грызущей болью в пояснице. Я проснулась и несколько минут лежала неподвижно, слабая и потерянная, не понимающая, сплю ли я или все взаправду. Эмили родилась на неделю позже срока, последние несколько дней были полны ложной тревоги, а один раз мы даже зря съездили в больницу. Я перестала говорить Нику каждый раз, как чувствовала спазмы, потому что он сразу начинал паниковать. Вот и теперь мне не хотелось будить его, чтобы потом оказалось, что это всего лишь боль в спине. Но лежа в темноте и чувствуя, как боль расползается по моим внутренностям, стискивает их, а потом отпускает, я поняла, что в этот раз все иначе.
Я растолкала Ника, прошептав ему на ухо:
— Кажется, она на подходе.
Его глаза резко распахнулись; он тут же сел и, выскочив из постели, стремительно натянул одежду, как пожарный при исполнении. У входной двери уже ждала собранная сумка. Подгузники, детские боди, прокладки для меня, крем для сосков, массажное масло, лифчик для кормления грудью, пижама, чистые трусы… Система навигации в машине была настроена на роддом, и мы уже пристегнули детское автокресло. Мы подготовились, как могли, но я все равно чувствовала себя так, будто мы играем в маму и папу. Мне не верилось, что у меня внутри ребенок, что вот сейчас я рожу и мне разрешат забрать его домой.
Ник спешно помог мне натянуть свободные треники и мешковатую футболку, потом поднял меня на ноги. Несколько секунд я цеплялась за него, и у нас получилось групповое объятие: я, Ник и мой круглый, твердый, как камень, живот между нами. Отчасти мне хотелось, чтобы Эмили осталась там, в тепле и безопасности. Но она уже пустилась в свое опасное путешествие наружу, и ничто не могло ее остановить.
Ник сделал мне чаю, но я не смогла его выпить. Тупая боль в нижней части спины разгорелась и стала почти невыносимой. Я расхаживала по комнате, то и дело останавливаясь, хватаясь за мебель и дыша между спазмами. Ник больше не мог этого вынести.
— Едем, — сказал он, и хотя мне казалось, что еще рано, я не стала спорить. В конце концов, он записал нас в частный роддом, и я знала, что они не осмелятся отправить нас обратно.
Когда мы выходили из дома в прохладной темноте ночи, мне вспомнились школьные каникулы — то, как мы с мамой ждали автобуса до аэропорта, чтобы попасть на наш дешевый утренний рейс. Ледяные пальцы в босоножках, кислая сухость сна в горле, урчащий от голода и предвкушения живот. Радость от предстоящего путешествия и страх перед полетом — перед тем, чтобы доверить свою жизнь мастерству пилота и диспетчеров. Мама относилась к моим страхам пренебрежительно, ссылалась на статистику, по которой в авиакатастрофах погибает значительно меньше людей, чем при переходе через дорогу. Какими легкими те путешествия казались по сравнению с тем, что предстояло мне сейчас.
Пока мы ехали в роддом, я старалась не думать обо всем, что может пойти не так, напоминала себе, что роды — самая естественная вещь на свете, что каждый день рожают тысячи, а может, миллионы женщин. Мне повезло, я буду в руках лучших профессионалов своего дела — об этом Ник позаботился. Мое представление о родах было идеалистическим: никаких проводов, мониторинга, болеутоляющих. Я хотела сесть на корточки в ванне с водой, чтобы дочь, подобно русалочке, выплыла из пещеры моего тела. Но Ник хотел всего, что могли предложить наука и технологии. Он хотел, чтобы Эмили путешествовала бизнес-классом. Иначе зачем платить? Груз был слишком ценным, чтобы его повредить при транспортировке. На словах он пошел навстречу моему желанию родить естественным образом, но собирался при первой же малейшей угрозе потребовать кесарева сечения.
Что, конечно же, и случилось. Сердцебиение Эмили во время схваток слегка упало, и акушерка предположила, что пуповина обернулась вокруг шеи. Для Ника этого было достаточно. Тут же был вызван хирург, и не успела я осознать, что происходит, как меня уже везли в операционную с маской на лице. На эпидуральную анестезию не было времени, поэтому я пропустила тот миг, когда она появилась на свет, ее первый глоток воздуха, первый тоненький крик. Когда я очнулась, Ник стоял на противоположной стороне комнаты, держа в руках маленький сверток. По его лицу струились слезы. Он был так погружен в созерцание чуда, которое создал, так поглощен зарождающейся любовью, что не заметил, что я пришла в себя. Я окликнула его, но он даже головы не поднял. Внезапно я почувствовала себя брошенной и забытой. Пустой сосуд, в котором больше не нуждались. Тогда я отмахнулась от этого чувства, приписала его значительности момента, эффекту анестезии, туману облегчения после боли, усталости… Но два года спустя, вспоминая тот миг и зная то, что я теперь знаю, я поняла, что в тот день видела правду. Ник не хотел семьи, по крайней мере, той, где была бы я. Он просто хотел ребенка.
Мой рот открылся в беззвучном крике, я вцепилась в край одеяла. Отнимать жизнь чудовищно, но он заслужил смерти за то, что со мной сделал.
В первые дни я была уверена, что убила его. Перед глазами стояло его избитое, окровавленное тело, падающее спиной в воду, и ошеломленное, не верящее выражение его лица. Я представляла, как он погружается на дно озера и лежит там на ложе из ила и последние пузырьки его дыхания поднимаются на поверхность. Но прошло уже несколько недель, а в СМИ до сих пор не было никаких известий, и никто не звонил из полиции, чтобы сообщить мне, что обнаружено тело. Никаких обвинений. Никаких угроз. Тишина.
А вдруг он сумел выбраться из озера и остался жив? Вдруг они с Джен сейчас сидят где-нибудь на вилле в Испании, у бассейна, и вместе отмечают день рождения Эмили? Пьют за свой успех, наблюдая, как она срывает оберточную бумагу с подарков? В прошлом году Ник проявил ужасную расточительность, накупил ей целый магазин книжек, игрушек и плюшевых мишек. Мы заказали кейтеринг и устроили большой праздник, пригласили кучу друзей с детьми, вся семья Ника приехала из Бристоля. Я отказалась приглашать Джен, но она пришла сама «вручить Эмили подарок» и просидела у нас несколько часов, напиваясь и сплетничая с родными Ника. Я поверить не могла ее дерзости, не понимала, почему Ник позволяет ей расхаживать по дому, будто она все еще в нем хозяйка, снимать Эмили на телефон и объявлять окружающим, что она уже совсем скоро начнет ходить. Как будто Эмили была ее ребенком и она все о ней знала. Я пожаловалась Нику и потребовала, чтобы он избавился от нее, но он обвинил меня в жестокости и отсутствии милосердия. Теперь я понимала, что она переписывала историю, составляла ложный отчет о жизни Эмили. Может быть, через много лет Джен покажет ей это видео с ее первого дня рождения. Заметит ли Эмили хмурую девушку на заднем плане, почувствует ли смутное узнавание или даже безотчетную любовь? Или меня удалят полностью?
Во мне поднялся гнев. Отбросив одеяло, я резко села. Я не могла позволить Джен делать что ей вздумается. Не могла переживать один день рождения за другим, не зная, где Эмили и что она делает. Я не позволю Джен вычеркнуть меня из жизни моей дочери.
Но первым делом нужно было выяснить, с одним врагом я сражаюсь или же с двумя. Либо они с Ником чудесно проводили время вместе, либо Джен была одна, отчаянно цеплялась за Эмили и молилась, чтобы тело Ника никогда не нашли. Потому что если меня осудят за убийство, то ее — за похищение, и ни одна из нас Эмили не получит. Я должна была узнать наверняка, жив ли Ник: от этого зависело все мое будущее.
Было уже давно за полдень. Мама потеряла надежду выманить меня из постели и отправилась на работу. Я взяла свой новый телефон и прошлась по всем важным контактам, задержав палец на домашнем телефоне родителей Ника. Осмелюсь ли я им позвонить? И что скажу? Я попыталась мысленно сочинить что-нибудь, но все мои слова казались слишком неуклюжими, слишком очевидными. Я знала, что они ненавидят меня и не захотят помочь. Скорее всего, притворятся, что не получали от Ника никаких вестей. То же самое касалось и его сестры. Возможно, она даже участвовала в заговоре. Нет, не стоило звонить его семье, это было бы унизительно.
Но кому еще я могла позвонить? У меня не было номеров друзей Ника: он всегда связывался с ними сам, и в большинстве своем они были верны Джен. Единственным, кто приходил на ум, был Джонни, адвокат Ника. Довольно скользкий тип, но он всегда был любезен со мной. Последний раз, когда мы с ним разговаривали, мне показалось, он мне сочувствует. Я могла бы спросить, что с домом, сказать, что мне нужно поговорить с Ником о том, как вернуть свои вещи…
Дрожащими руками я набрала его рабочий номер и, когда секретарша взяла трубку, постаралась, чтобы мой голос прозвучал ровно:
— Алло, это Наташа Уоррингтон. Могу я поговорить с Джонни?
Было уже шесть часов, но никто еще не собирался домой. Меня попросили подождать, потом сказали, что Джонни на совещании, но перезвонит мне сразу же, как только освободится. Он позвонил уже после девяти. Он был в каком-то пабе, его голос то и дело заглушался шумом других голосов и звоном бокалов на заднем плане.
— Как дела, Наташа? — спросил он. — Я думал о тебе. Хотел позвонить, но… был не уверен… не хотел влезать…
Он застал меня в тот момент, когда я жевала тост — единственное, что я съела за день. Мой рот пересох, крошки застряли в горле. Я глотнула холодного чаю и постаралась спросить небрежно, а не отчаянно:
— Ты не видел Ника?
— Нет, уже несколько недель, с тех пор как он уволился.
— Да. Точно… — Мое сердце забилось быстрее. Перед глазами предстало тело Ника, плавающее в озере. Но я должна была вести себя как обычно, так, будто верила, что он жив.
— Все в порядке? — спросил Джонни. — Могу чем-то помочь?
Я попыталась взять себя в руки.
— Полагаю, ты уже знаешь, что он сменил замки в доме.
— Что? Нет, я не знал. Я бы никогда ему такого не посоветовал, Наташа, поверь мне. Мне очень жаль, я и понятия не имел. Это жестоко.
— Да, дерьмово. Безо всякого предупреждения. Там все мои вещи, и мне они нужны.
— Конечно. И Ник тебя не пускает?
— Нет. Он забрал Эмили, я не могу до него дозвониться. Думала, может, ты…
— Я больше его не консультирую, — быстро ответил Джонни. — С тех пор как его лишили прав. Да и семейное право не мой конек. Прости, Наташа.
— Я только хотела попросить, не мог бы ты передать послание. Как друг.
— Да, но я давно с ним не разговаривал.
По мне пробежала дрожь.
— Правда? Как давно?
— Хм-м-м, дай подумать. На той неделе мне потребовалось срочно связаться с ним по поводу одного контракта, там были проблемы, которые он не решил, когда уходил.
— И…? Ты с ним связался?
— Ну, пришлось оставить несколько угрожающих сообщений, прежде чем он наконец перезвонил, — Джонни еще что-то говорил, но я его больше не слушала. По телу разливалось облегчение, на глаза навернулись слезы. Я не убийца. Мне не придется идти в тюрьму.
— Слушай, я с радостью передам твое сообщение, Наташа, дорогая, но я не могу ручаться, что он поступит как порядочный человек. Возможно, тебе придется тащить его в суд.
— Да, знаю…
Повисло долгое молчание. Мои мысли закрутились, в голове стали вспыхивать взаимосвязи. Ник жив. Джен и Эмили неизбежно должны быть с ним — возможно, они все еще в Озерном краю, а может, уже куда-то переместились. Как многое известно Джонни о том, что происходит? Он держится так, будто он на моей стороне, но могу ли я ему доверять? Ник наверняка еще слаб от полученных ранений, но скоро поправится. Что он тогда предпримет?
Моя жизнь в опасности?
Джонни нарушил тишину.
— Хотя идти в суд бывает довольно затратно, — сказал он. — Попробую его вразумить. Дай мне несколько дней, я перезвоню. Кстати, где ты сейчас живешь?
— К сожалению, не могу тебе этого сказать, — ответила я и, внезапно испугавшись, повесила трубку.
Глава 36
Ники шел на поправку. По крайней мере, физически. Он все еще чувствовал слабость и страдал от головных болей, но уже мог ходить. Его избитое лицо постепенно заживало, отеки спали, синяки из багровых побледнели до болезненно-желтых. Когда он впервые вышел из комнаты, Эмили отнеслась к нему настороженно и отказывалась на него смотреть, но теперь привыкла. Единственное, чего она не понимала, — это почему он больше не мог поднимать ее и раскачивать.
Большую часть времени он проводил в гостиной, с ногами на диване и согретыми ноутбуком коленями. Иногда играл в компьютерные игры: гонки на машинах или что-то кровавое, в жанре научной фантастики, — но в основном закупался перед днем рожденья Эмили. Каждый день приезжал курьер с подарками: куклами, плюшевыми мишками, нарядом принцессы-феи с диадемой и волшебной палочкой, книжками, пазлами, набором игрушек для купания, деревянной фермой, детским планшетом для изучения цветов и счета, розовым самокатом вместе со шлемом — и это только то, что я помню. Он заказал праздничное дизайнерское платьице из розовой парчи стоимостью почти в триста фунтов, сотню серебряных воздушных шариков и огромный шоколадный торт с глазурью, на которой было написано ее имя. Это было не просто чудовищно расточительно, это было безумно. Похоже, в голове Ники складывались картины грандиозного семейного торжества, но в реальности мы все еще прятались в Озерном краю и отмечать собирались втроем.
— Купи ей побольше одежды, — настаивал он. — Выбери, что нравится. Стелла Маккартни, Армани, Дольче и Габбана — они все делают детские вещи. Наташа одевала ее в какой-то ширпотреб, но Эмили — принцесса. Ей нужен твой вкус.
Изучив в Интернете дизайнерские коллекции для детей, я заказала несколько вещей на осень, в основном цветастые лосины и кофточки, потому что она умудрялась пачкать их с устрашающей скоростью. Еще я купила ей зимний комбинезон и миленький желтый дождевик в комплекте с шапочкой и резиновыми сапожками в цветочек. Лето подходило к концу, становилось все холоднее. Если мы застрянем здесь надолго, нам понадобится вся подходящая одежда для плохой погоды.
В прошлом я часами фантазировала, как буду наряжать Эмили, когда она станет моей, но теперь, покупая ей одежду, чувствовала тяжесть на сердце. Я как будто одолжила чужую куклу: мне дали поиграть с ней, но только на том условии, что однажды я ее верну. Ники верил, что наше положение прочно, но мне оно казалось очень хрупким, и я боялась слишком привязываться.
Не то чтобы у меня была такая возможность. Меня терпели, пока не было никого получше, но, едва Ники встал с постели, Эмили требовала только отца. Папе приходилось надевать ей обувь, застегивать куртку, чистить зубы, резать банан, читать сказки на ночь. Только папа мог петь ей детские песенки, мне присоединиться не позволяли. Только папа мог играть с ней в прятки и находить ее за диваном. Я стала фигурой на заднем плане, раздражающей прислугой, готовившей еду, которую она не хотела есть, и унылой няней, укладывавшей ее спать, когда она не чувствовала усталости. Несмотря на все усилия Ники, она отказывалась звать меня мамой. Она вообще никак меня не называла — я была персоной без имени, не представлявшей интереса. А когда Ники попытался уложить ее в кровать между нами, она закатила истерику. Она словно понимала, что я была заменой Наташе, и отказывалась это принимать. Фальшивая мама ей не подходила.
Хуже всего было, когда она просыпалась среди ночи, или случайно ударялась головой, или падала в саду. В такие моменты она всегда звала маму, и ничто не могло ее утешить: ни жирафиха Джемма, ни шоколадка, ни даже папа. Я чувствовала себя ужасно, глядя, как ее грудь сотрясается от надрывного плача, как слезы струятся потоком по раскрасневшимся, горячим щекам. Ники говорил, что это всего лишь обычные детские капризы, но я видела, что за ее плачем скрывается настоящее горе. Ей не нужны были ни планшет на день рожденья, ни игрушки для купания, ни кукла. Если бы ее волшебная палочка принцессы-феи действительно умела колдовать, она бы наколдовала маму.
День рожденья прошел кошмарно. Ники настоял на том, чтобы мы вручили все подарки сразу, и Эмили перевозбудилась, стала хвататься то за одну, то за другую игрушку, тут же отшвыривая их прочь. Сломала пластмассовую лодочку, не успела та попасть в воду, и разозлилась из-за того, что не смогла покататься на самокате. «Праздник» получился нелепым. Серебристые воздушные шарики оказались слишком плотными, чтобы надуть их без насоса, а от торта, хоть и очень вкусного, нас всех затошнило. Новенькое платьице от Версаче — только сухая чистка! — покрылось шоколадным кремом, и на следующий день мне пришлось его выкинуть. Эмили не разрешила мне петь вместе с Ники «С днем рожденья!», стала тыкать в меня пальцем и кричать:
— Нет!
Ники рассердился на нее за грубость, и она разревелась. Кухню наполнили призывы мамы, и мне почудилось, будто дух Наташи находится рядом с нами. Если бы она до сих пор сидела в чулане, я бы с радостью ее выпустила и попросила забрать Эмили.
— Прости, — сказал Ники, когда Эмили заснула на полу, обессиленная плачем. — Два года — сложный возраст.
— Дело не в возрасте, — возразила я. — Бедняжка скучает по матери.
Он взял меня за руки и поцеловал их.
— Ты теперь ее мать. Она привыкнет, ей просто нужно время.
— Это несправедливо, по отношению ко всем нам. Мы не можем вечно жить этой фантазией, Ники. Есть реальность… Мы говорим о реальных людях. Эмили несчастна, Наташа…
— Я же сказал, я разбираюсь с Наташей. Все под контролем.
Я не понимала, как он может быть таким спокойным.
— Ники, это невыносимо, — сказала я. — Мы должны уехать отсюда, найти какое-нибудь другое место. Вдруг она вернется и попытается забрать Эмили?
— Она не вернется и не будет звонить в полицию. Она наверняка думает, что убила меня. Но даже если она поймет, что я все еще жив, и попытается забрать у меня Эмили, ни один суд ей этого не позволит после того, что она сделала.
— Она скажет, что я заманила ее, а ты напал.
Он пожал плечами.
— У нее нет доказательств. Ее слово против нашего. Серьезно, дорогая, наше положение не может быть лучше. У Наташи нет никакой надежды.
Я отняла у него руки и перешла на другую сторону комнаты. Его голос звучал так безжалостно, а выражение лица было таким холодным, что мне стало невыносимо стоять рядом с ним.
— Я рада, что у нас ничего не вышло, — сказала я. — Нехорошо было даже думать о таком. Пожалуйста, пожалуйста, не пытайся больше ее убить.
— То есть тебе все равно, что она пыталась убить меня? — ответил он. — Прелестно!
— Это была самозащита, и ты это знаешь.
— О нет, она хотела меня убить, уж поверь. Мне ли не знать, я на себе испытал ее агрессию. — Он коснулся синяка на лице и театрально поморщился.
— Разве можно ее в этом винить? Ты украл ее дочь.
— Нельзя украсть свою собственность, — прорычал он.
Меня охватило возмущение.
— Эмили не собственность! Она маленькая девочка, и ей нужна мать. То, что мы делаем, Ники, неправильно. Поэтому-то у нас ничего и не выходит.
— Просто еще рано, все будет…
— Нет-нет, у нас никогда ничего не выйдет. Нужно прекратить это сейчас же.
Гнев на его лице сменился выражением маленького обиженного мальчика.
— Но я сделал это ради тебя, — сказал он. — Ради нас. Это же то, чего ты хотела, о чем мы всегда мечтали.
— Я никогда не хотела ее убивать, — ответила я.
— Нет, хотела. Ты ее ненавидела, ты хотела этого еще сильнее, чем я. Ты сказала…
— Я не хотела, чтобы все зашло так далеко. Думала, ты с ней разведешься и получишь полную опеку. Я хотела тебя и Эмили, вот и все.
— И теперь ты нас получила. Но Наташа мешает, она нерешенная проблема. Ты сама сказала, что она всегда будет пытаться вернуть Эмили. Я не собираюсь делить ее, Джен. — В его глазах блеснуло предупреждение, и я поняла, что оно предназначено мне. Я почувствовала себя в ловушке. Я забрела с ним в это болото, и он не собирался вытаскивать нас обратно.
Ники налил себе щедрую порцию виски и, ковыляя, вышел из комнаты со стаканом в дрожащей руке. Я упала на диван и уткнулась лицом в подушку. Мне было слышно, как Ники поднимается по лестнице — сейчас он ляжет и проспит до ужина. А Эмили скоро проснется, мне нужно будет приготовить ей полдник и как-то развлечь. Я взмолилась, чтобы она поспала подольше. У меня не было сил на очередную битву с ней, к тому же необходимо было подумать.
Я уже поняла, что никогда не смогу быть матерью Эмили. Как я могла растить ее и любить, словно родную дочь, зная, что мы совершили? Это было невозможно. Я больше так не могла. Более тридцати лет я боготворила землю, по которой ступает Ники, и вот теперь разлюбила его. Увидела таким, какой он есть.
Подняв голову, я оглядела эту чужую комнату. Мне стало стыдно. Каждая вышитая подушечка, каждое узорчатое покрывало, каждый акварельный пейзаж — все было здесь для того, чтобы мы чувствовали себя как дома. Но мы превратили этот дом в место, полное насилия и ненависти. В место, где ребенок безутешно плачет по матери.
Мне хотелось вернуться в свою квартиру, к своей одинокой жизни. Хотелось освободиться от Уоррингтонов, забыть последние несколько лет и двигаться дальше. Да, но Ники оплачивал мою ренту и содержал меня. Собственных денег у меня было очень мало. Когда мы с Ники снова сошлись, я забросила свой интерьерный бизнес, и долг от неоплаченных налогов составил тысячи фунтов. Он не пойдет мне навстречу. Если я сейчас его покину, то останусь ни с чем. Хуже того, стану его врагом. Я видела, что он готов был сделать с Наташей. Что он сделает со мной?
Глава 37
— Готово, — сказал Ники, заходя на кухню и убирая телефон в задний карман джинсов.
Я смела картофельные очистки в мусорку и подняла глаза.
— О чем ты?
— Я выставил дом на продажу. Всем занимается агентство в Чессингтоне. Я дал согласие на то, чтобы они сами там убрались, обставили комнаты, как им хочется. И выторговал двухпроцентную комиссию.
Он лучился самодовольством, как будто только что провернул какую-то крупную сделку.
Слабое удовольствие от предвкушения жареной курицы испарилось; я положила нож на доску.
— Почему ты не посоветовался со мной?
— Это мой дом, что хочу, то и делаю. — Он закинул в рот кусок сырой морковки. — Ладно тебе, Джен, сама знаешь, нам нельзя туда возвращаться, не сейчас.
— Знаю. Ты прав. Просто… — Глаза защипало. Все терзания, через которые я прошла последние три года, наблюдая, как Наташа захватывает мой дом — спит в моей постели, готовит на моей кухне, живет моей жизнью, — казались бессмысленными. Единственным, что не давало мне сломаться, была мысль, что однажды я верну себе свой дом.
— Правила игры изменились, — сказал Ники. — Нужно поселиться на новом месте, где нас никто не знает.
Я вздохнула.
— Эмили скучает по дому.
«И по матери», — добавила я мысленно.
Он презрительно фыркнул:
— Она его, наверное, уже не помнит.
— Не думаю.
Я посмотрела в потолок, представляя, как Эмили спит у себя в кроватке. Она так отчаянно сопротивлялась укладыванию, что мне пришлось оставить ее и дождаться, когда она заснет от плача. Каждая минута дневного спокойствия стала бесценной. С первой секунды ее пробуждения я не могла дождаться, когда она снова закроет глаза, и если Ники тревожил ее дневной сон, меня обжигала безумная ярость.
Глядя на Эмили, я всегда вспоминала ее мать, тем более что они были удивительно похожи. В прелестных голубых глазах Эмили я видела обвиняющий взгляд Наташи, а в том, как она сжимала губы и отказывалась есть кашу, видела Наташину ненависть ко мне. Это Наташа щипала мне руки, когда Ники не видел, и пинала меня по голени, когда я ее поднимала. Это Наташа била меня игрушками. Наташины истошные крики вонзались мне в мозг так, что мне начинало казаться, что у меня из глаз вот-вот брызнет кровь.
Я не винила Эмили. В роли матери я потерпела полное фиаско. Удивительно, но для человека, который столько лет мечтал о ребенке, у меня совершенно отсутствовал материнский инстинкт. Она сразу меня просекла. Она чувствовала, что что-то не так, и это связано с исчезновением ее настоящей матери. Она никогда этого не забудет. Да, воспоминания о Наташе померкнут, но правда сохранится где-то в подсознании и никогда не исчезнет. Глубоко внутри она всегда будет чувствовать, что я подделка. И всегда будет меня ненавидеть, сама не понимая, почему.
Ники внимательно следил за выражением моего лица, пока я смотрела в окно невидящим взглядом, потерявшись в своих виноватых мыслях. Он подошел ко мне и положил руки мне на плечи, с такой силой их стискивая, что мне стало больно.
— Все будет хорошо. Тебе просто нужно расслабиться, — сказал он.
— Прости, я безнадежна, — ответила я, отдаваясь боли, в то время как его пальцы все глубже вонзались в узлы у меня между лопатками.
— Нет, неправда, ты отлично справляешься с детьми. Эмили просто выбита из привычной колеи и капризничает. Поэтому мы должны все продать и двигаться дальше. Начать новую жизнь, — он поцеловал меня в шею, и по моему позвоночнику пробежала дрожь. — Я говорил со знакомыми в Торонто. Похоже, там неплохие шансы получить работу.
Я повернулась к нему, поднимая брови.
— Торонто?
— Отличный город. Тебе понравится, Джен, и Эмили тоже.
— Я не хочу жить в Канаде, — ответила я, яростно качая головой. — Это же за тысячи километров от твоей семьи, моих друзей — всех. А как же моя работа?
Он поднял руку и погладил меня по щеке, как будто этим жестом мог стереть все сомнения.
— Я знаю, мы этого не планировали, но я долго думал. Поверь мне, это тот самый чистый лист, что нам нужен. Там полно возможностей…
— Нет, Ники. — Я отступила на шаг. — Я не хочу торчать в Канаде, пока ты, как раньше, будешь летать по всему миру, оставив меня с Эмили.
Он удивленно уставился на меня.
— Но ведь в этом и весь смысл, разве нет? Для этого мы все и сделали. Чтобы быть семьей.
Я опустилась на стул.
— Не могу. Она мне не позволит.
— Она образумится. Просто дай ей время.
— А что с Наташей?
Его взгляд ожесточился.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Что происходит? Ты ведешь себя так, будто ее не существует.
— Я же сказал, я с ней разбираюсь.
— Как?
Он съел еще один кусок морковки.
— Я купил нам три билета на следующей неделе. Мне придется сходить на несколько собеседований, но ты сможешь осмотреться, может, даже приглядеть квартиру. Представь, что отдыхаешь от большого города. Если тебе совсем не понравится, мы еще подумаем, но если мне предложат что-то дельное… Будем дураками, если не воспользуемся возможностью.
— Ники, — твердо сказала я, — почему ты не расскажешь мне, что собираешься делать с Наташей?
Он раздраженно закатил глаза, как будто я пилила его за то, что он не вынес мусор.
— К тому времени как мы вернемся из Торонто, вопрос будет решен, вот и все, что тебе нужно знать.
Билеты были куплены на утро среды. Мы собирались ехать в Хитроу во вторник и переночевать в отеле рядом с аэропортом. У меня оставалось шесть дней, чтобы решить, что делать.
Несмотря на ссору, Ники вел себя так, будто мы с одинаковым энтузиазмом отнеслись к переезду. Он словно не слышал ни слова из того, что я сказала, а если и слышал, то счел обычным нытьем. Он всегда верил, что может убедить меня поддержать его точку зрения, и, честно говоря, все те годы, что мы провели вместе, ему это удавалось. Но теперь все изменилось. Я изменилась.
Мне были абсолютно ясны две вещи. Я не хотела переезжать в Канаду и не хотела заботиться об Эмили. Не потому, что я ее не любила, — хотя, вспоминая об этом теперь, я осознаю, что совершенно не понимала, что такое любовь к ребенку. Я была влюблена в саму мечту о материнстве, и чем дольше не могла получить того, чего мне хотелось, тем сильнее этого хотела. Тем сильнее в этом нуждалась. У меня, как и у всех, было право иметь ребенка. Я видела, как молодые мамы, явно без гроша в кармане, толкают по улицам двойные коляски, а за ними тянется вереница детей постарше, и по моим жилам разливался яд. Почему для них это так легко, а для меня невозможно, хотя я могу предложить ребенку гораздо больше? Это казалось такой несправедливостью.
Ники обещал мне ребенка. Он готов был заплатить любую цену за лучшее лечение от бесплодия. В этом был весь Ники: он думал, что все можно купить. А когда это не сработало и чудесный случай подарил ему Эмили, он и тут попытался обернуть ситуацию в свою пользу. Когда он рассказал мне, что от него залетела какая-то девчонка, я плакала три дня не переставая, но для него это была не трагедия, а возможность. Он даже не чувствовал больше угрызений совести за то, что развелся со мной и женился на ней, ведь в конце концов мы получили то, чего хотели. Я больше не могла мириться с тем, что он в любой ситуации считает себя правым. Ники всегда был склонен к оптимизму, но это уже граничило с психозом.
Его лицо почти пришло в норму, и, хотя нос теперь выглядел слегка искривленным, если смотреть в профиль с левой стороны, он казался почти таким же красивым, как раньше. Но я больше не могла вынести его прикосновений. Влечение к нему ослабляло меня, а я должна была оставаться сильной. Он, кажется, не заметил, что я его избегаю: возможно, приписал это стрессу из-за постоянных сражений с Эмили, не знаю. Было ощущение, будто он отложил меня на потом. Словно вернуть мое расположение — очередная задача в его списке, и он займется этим, когда дойдут руки. А пока что нужно разобраться с более срочными делами — и это пугало меня сильнее всего.
Собирался ли он откупиться от Наташи? Обвинить ее в покушении на убийство, если она не откажется от прав на Эмили? Или еще хуже?
Я не могла пройти через это снова, при мысли о насилии мне становилось дурно. Я знала, что ни за что не смогу жить с таким грузом вины. Я отчаянно хотела, чтобы Ники не трогал ее, но он отказывался говорить со мной об этом, настаивал, что мне лучше оставаться в неведении. Если Наташу убьют, пока мы будем в Канаде, мне придется пойти в полицию.
Конечно, я и сама была не без вины. Я пошла у Ники на поводу и совершила ужасные вещи. Я вела себя глупо, эгоистично и в высшей степени заносчиво, но положа руку на сердце могу сказать, что на всю жизнь уехала бы с ним в Канаду — да даже в Монголию, — если бы он пообещал оставить Наташу в покое.
Были ведь и другие выходы из положения. Мы могли бы сражаться с ней в суде и, скорее всего, победили бы. Мы могли бы даже согласиться на совместную опеку: не так уж плохо, и для Эмили лучше, если бы она знала свою мать. Но Ники невозможно было урезонить. Наташа пыталась его убить; он планировал сделать с ней то же самое, и она просто защищалась, но его гордость не могла ей этого спустить. За последние несколько дней я узнала своего бывшего мужа лучше, чем за все проведенные вместе годы. И когда кусочки пазла встали на свои места, во мне созрело решение.
Не слишком трудно было действовать так, чтобы Ники ничего не узнал. Он был полностью погружен в мечты о нашей новой жизни в Канаде. Он часами сидел за планшетом, исследовал местные медийные компании и не сомневался, что они начнут соперничать друг с другом, лишь бы его заполучить. Показывал мне фото квартир в центре города и домов в пригороде, а я изображала живейший интерес. Когда я сказала, что мне нужно съездить в Кендал и купить кое-что для поездки, он не стал ни о чем спрашивать.
Я оставила Эмили с Ники и, добравшись до города, припарковалась у вокзала. Прямых поездов до Лондона не было, поэтому я спросила на кассе, есть ли с пересадкой.
— Садитесь на тот, что в 14:13, до Оксенхолма, — сказала кассирша, — а там можете сесть на поезд до Юстонского вокзала. В одну сторону или туда и обратно?
Я застыла в нерешительности. Было так просто купить билет, запрыгнуть в поезд и сбежать прямо сейчас, оставив Ники одного со своими планами. Видит бог, как мне хотелось избавиться от этой его новой жизни!
Кассирша подалась вперед и постучала по стеклу.
— Поезд отъезжает через три минуты…
Я вздрогнула.
— Что? Ах да, спасибо. Я… э-э-э… может быть, сяду на следующий.
Я отодвинулась в сторону, пропуская следующего за мной в очереди.
Голова кружилась от мыслей. Я перешла в другой конец зала и опустилась на железную скамью. В 14:13 подъехал поезд до Оксенхолма, и я стала смотреть через турникеты, как выходят и заходят пассажиры. Казалось, они точно знают, куда направляются. Когда поезд отъехал, я тяжело вздохнула. Так хотелось сбежать, но не получается. Возможно, впервые в жизни я собиралась пожертвовать своими интересами ради другого человека. Потому что я пришла сюда не для того, чтобы сесть на поезд, а для того, чтобы найти телефон-автомат.
Я не думала, что Ники проверяет мои звонки, но не хотела рисковать и звонить с мобильного. Набрав номер Наташи, я стала ждать. Три, четыре, пять гудков.
— Возьми трубку, — пробормотала я. — Бога ради, возьми трубку!
— Алло, — в ее юном голосе прозвучало подозрение.
— Наташа, это я, Джен.
Она ахнула.
— Джен? — переспросила она.
— Прости, прости меня.
— Не говори мне этого, ты, тупая стерва.
— Я не виню тебя за то, что ты меня ненавидишь, я была неправа, теперь я это понимаю…
Наташа резко перебила:
— Как Эмили?
— Хорошо. Да… с ней все в порядке. Мы за ней присматриваем.
— А Ник? Все еще жив, как я понимаю.
— Да. Ты сильно его покалечила, но все зажило, — я замялась, не зная, что сказать дальше. У нее не было ни единой причины мне верить, она решит, что я снова ее подставляю. Как дать ей понять, что на этот раз я действительно пытаюсь помочь?
— Зачем ты звонишь, Джен? — спросила она. — Позлорадствовать? Я понимаю свою ситуацию. Знаю, что ничего не могу сделать.
— Пожалуйста, просто послушай. В следующую среду мы летим в Торонто, втроем. Предполагается, что просто проведем рекогносцировку, но я чувствую, что Ники планирует остаться там навсегда.
Я услышала, как она резко втянула воздух.
— И?..
— Ты — нерешенная проблема, Наташа.
— Да, — сдавленно ответила она. — Я знаю.
— Ники хочет начать новую жизнь, он хочет подчистить все концы. Я правда не знаю, что он собирается сделать, но боюсь, что он… — я не смогла этого произнести. — Не своими руками, пошлет кого-нибудь другого. Это случится, пока мы будем в отъезде, понимаешь?
Ее голос задрожал.
— Почему ты мне это рассказываешь?
— Потому что с меня достаточно, я не хочу больше принимать в этом участие. Все это неправильно. Эмили должна быть с тобой. С ней все хорошо, но я знаю, что она по тебе скучает.
— Джен, если это очередная ловушка…
— Нет. Жизнью клянусь. Я сильно рискую.
— Рискуешь?! Потому что мне звонишь?
— Слушай. Мы едем в Хитроу во вторник вечером, остановимся в отеле «Гранд Метрополь» рядом с аэропортом. Если ты подъедешь к семи часам, я вынесу Эмили на парковку и отдам тебе, — повисла тишина. — Честное слово, Наташа, я не пытаюсь никуда тебя заманить. Это людное место.
— А ты?
— Я уеду… Между мной и Ники все кончено.
Последовало длинное молчание, в течение которого она размышляла, стоит ли верить моим словам.
— Как ты сделаешь это, чтобы он не догадался?
— Еще не знаю, но что-нибудь придумаю.
— Откуда ты звонишь? Вы все еще в Озерном краю?
— Не приезжай сюда, — ответила я. — Если появишься, он убьет нас обеих, ему плевать. Он сошел с ума, я едва его узнаю. Это лучший выход, Наташа, единственный выход. Если ты не воспользуешься этой возможностью, он отвезет Эмили в Канаду и вы никогда больше друг друга не увидите. Ты в опасности, поверь. Знаю, это звучит странно, но на этот раз я действительно единственный человек, которому ты можешь доверять.
Очередное молчание.
— Хорошо. Парковка у «Гранд Метрополя», Хитроу, — повторила она. — Следующий вторник. Семь вечера. Буду там.
— Наташа…
Она повесила трубку.
Глава 38
Я уронила телефон на колени и откинулась на изголовье кровати. Неужели я только что говорила с Джен или мне это померещилось? Я проверила телефон. Нет, звонок был настоящим. В моей голове все еще крутились ее слова, я слышала ее голос, задыхающийся от волнения, — совсем не тот, что я знала раньше, ровный, отчетливый, уверенный.
Я прокрутила в памяти все, что она сказала. Ник выздоровел, но отношения между ними разладились. Джен больше не справляется с ним или с Эмили и хочет выйти из игры. Она предлагает вернуть мне Эмили, сильно при этом рискуя. В мозгу вспыхнула искра надежды, когда я представила встречу на парковке, тепло мягкого тельца Эмили в моих руках и триумф, который почувствую, когда мы уедем прочь. Никогда в жизни мне ничего так не хотелось.
Но я остудила себя.
Джен — блестящая актриса. Они с Ником меня уже обманывали, и будет невероятной глупостью дважды попасться на одну удочку. Они были так же умны, как и безжалостны. Возможно, они решили, что предложить мне Эмили — единственный способ меня выманить. Но если я появлюсь на какой-то безымянной парковке, то стану легкой добычей. Ко мне могут подослать киллеров, меня могут похитить и убить. Это звучало немного неправдоподобно, даже абсурдно, как в кино, но они ведь уже пытались меня убить, хоть у них ничего и не вышло. Моя жизнь была в опасности. Джен сама так сказала.
Ее голос звучал так, будто она в отчаянии, боится Ника. Если она говорила правду и он действительно собирается увезти Эмили в Канаду, я должна его остановить. Обращаться в суд бесполезно: у меня нет на это времени, и он обязательно наймет против меня самого жестокого адвоката. Как отец Эмили он был вправе без моего разрешения увезти ее за границу на месяц. А когда он уедет, пройдут месяцы, а то и годы, прежде чем я смогу вернуть ее законным путем.
Я вздохнула про себя. В любом случае, мы с Ником давно уже вышли за рамки закона. Мы сражались в нашем собственном, темном мире, где не было правил и приходилось использовать любое подвернувшееся оружие. Может быть, Джен готовила мне ловушку, а может, раскаялась и на самом деле перешла на мою сторону. Я не могла знать наверняка, но если существовала хотя бы малейшая возможность спасти Эмили, я должна была ею воспользоваться. Если я ошиблась и в результате получу удар ножом в грудь, так тому и быть. Жизнь без моей дочурки, в любом случае, не стоила того, чтобы жить.
Но как мне добраться до «Гранд Метрополя» и как быстро слинять оттуда? Бежать до ближайшей станции метро с Эмили на руках слишком рискованно, а такси ненадежны. Мне нужна машина, но без прав я не могу взять ее напрокат. Я вылезла из кровати и подошла к окну. Возле дома стояла старенькая мамина «Фиеста». Это было очевидное решение, но она ни за что не даст мне сесть за руль: если что-то случится, ее страховка будет недействительна, а новую машину она позволить себе не может.
Она была внизу, обедала перед работой. Я надела тапки и, собрав волосы в длинный хвост, бегло посмотрела на себя в зеркало шкафа. Я выглядела худой и изможденной, хотя последние несколько недель провела в кровати, ничем не занимаясь и чувствуя себя сломленной. Но теперь в глазах появился новый лихорадочный блеск. Рассказать маме о звонке Джен? Я подошла к двери, но пальцы застыли, отказываясь поворачивать ручку.
Если расскажу маме, подумала я, она предложит отвезти меня на место встречи. Но я не хотела и ее подвергать опасности. До меня стало доходить, что с возвращением Эмили проблемы не закончатся, возможно, они только начнутся. Ник придет в ярость и обязательно станет нас искать. Он использует все свои деньги, чтобы меня одолеть, не гнушаясь при этом никакими средствами. Он быстро выяснит, где мы живем, и мы никогда не будем в безопасности. Я никогда не смогу выпустить ее из поля зрения или оставить с мамой. Когда она подрастет и начнет ходить в школу, я каждый день буду дрожать от страха, что ее похитят, пока она идет по улице, или Ник заберет ее первым, до того как я приду за ней сама. Нет, придется сменить место жительства, найти новый дом, начать новую жизнь. Вероятно, даже сменить имена и жить тайком, но и тогда я буду постоянно оглядываться через плечо, ожидая, что кто-то набросится на нас и схватит Эмили.
Я готова была на все это пойти, лишь бы Эмили была со мной, но я не могла просить о том же маму. Она больше двадцати лет прожила в этом маленьком муниципальном домишке, потратила на заботу о саде бесчисленное количество часов, приятельствовала с соседями, у нее было множество друзей и насыщенная жизнь. Если она все бросит, то никогда не найдет себе новый дом, по крайней мере, приличный. И она не может позволить себе потерять работу. Ранний уход на пенсию тоже не вариант: ей придется жить на маленькое государственное пособие и несколько тысяч фунтов своих сбережений. После всего, что она для меня сделала, после того, как сильно я облажалась и подвела ее, я не могла требовать такого самоотречения. Я завела себя в эту передрягу, мне и выбираться.
Будущее казалось ужасным, даже если допустить, что Джен не врет и я смогу вернуть Эмили. Я тяжело опустилась на кровать и схватилась за голову. Внезапно я пожалела, что все-таки не убила Ника. Пожалела, что не проломила ему череп и он не опустился на дно озера. Если бы только я ударила его сильнее, если бы только продолжила бить, пока он не сдох. По крайней мере, тогда мы все были бы свободны от него. Даже если бы в итоге меня приговорили к тридцати годам в тюрьме, это бы того стоило.
Но сожаления не могли помочь. Мне нужен был план.
Следующие несколько дней я провела, возбужденно расхаживая по дому. Я изучила «Гранд Метрополь» и выяснила, что парковка, увы, предназначалась только для постояльцев. Это был сраный пятизвездочный отель, а из моих карточек ни одна не работала, и я не могла снять там номер. Значит, придется рискнуть: поставить машину на двойной желтой полосе возле парковки в надежде, что Джен появится вовремя.
Она больше не связывалась со мной, но я решила, что у нее просто нет такой возможности. Это слегка рассеяло мои подозрения о ловушке, ведь в таком случае она бы точно позвонила убедиться, что я явлюсь на место встречи. Хотя, возможно, она блефовала, чтобы вызвать во мне ложное ощущение безопасности. Мой мозг без конца все просчитывал, искал логические связи, конструировал различные варианты развития событий в попытке держаться на шаг впереди противников. Но я играла вслепую, полагаясь только на свои инстинкты. Инстинкты говорили мне, что Джен не врет и скоро я верну Эмили, — возможно, потому, что альтернатива была слишком ужасной, чтобы ее рассматривать.
Во вторник утром я проснулась, чувствуя, что нервы на пределе. Мама, как обычно, принесла мне в комнату чашку чая, едва наступило семь, хотя знала, что я еще несколько часов не встану, если встану вообще.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила она, ставя чашку на прикроватный столик. — Ты последнее время в каком-то странном настроении. Может быть, стоит сходить к доктору?
— Нет, все в порядке, честно. — Я приподнялась на локтях. — Спасибо, мам… Не только за чай, за все. Все, что ты для меня сделала.
— Не говори ерунды, — ответила она, но все равно улыбнулась. — Ладно… мне пора. У меня сегодня ранняя смена, но я должна вернуться к четырем. Если ты не против, купи еды, я оставлю деньги на столе.
— Постараюсь.
Она взъерошила мне волосы.
— Свежий воздух пойдет тебе на пользу.
— Да, мам, знаю. Люблю тебя.
Когда она повернулась, чтобы выйти из комнаты, я мысленно попрощалась, не зная, когда смогу увидеть ее снова и увидимся ли мы вообще. Но я стряхнула пессимистические мысли и пообещала себе, что уже сегодня вечером мы с Эмили будем вместе. Я не могла дождаться. Прижала к груди подушку, фантазируя, что моя девочка уже у меня в объятиях.
После маминого ухода я попыталась поспать, но это было невозможно. Время тянулось медленно. Я встала, приняла душ и оделась, потом сложила в большой пакет кое-какие вещи, купленные в супермаркете. Наступила осень — скоро мне понадобятся свитера и теплое пальто, но денег на них у меня не было.
Я пошла в мамину комнату и откопала самый старый растянутый свитер, который смогла найти. Фиолетовый, с длинным воротом, с розовыми полосками внизу и по краям рукавов. Он был у нее уже много лет, и я не помнила, когда она в последний раз его надевала. Еще я взяла ее садовый плащ. Я знала, что она не будет возражать, но все равно собиралась извиниться в записке, которую планировала оставить.
Это было короткое послание, но я несколько раз его переписала, прежде чем оно меня удовлетворило. Не помню точно, что именно я написала, но постаралась не быть чересчур сентиментальной. Я не знала, где оставить записку: на столе, на маминой кровати? Мне хотелось положить туда, где мама сразу ее найдет, и я совсем не подумала, что сначала она заметит пропавшую машину.
Я была уже в дороге, когда она позвонила. В старенькой «Фиесте» не было функции громкой связи, поэтому я не ответила. Она оставила сообщение, но я не могла его прослушать, могла только представить, как она возмущается из-за того, что я держала ее в неведении, и беспокоится о том, как я веду машину без прав. Я решила, что позвоню ей, когда все закончится, когда Эмили будет со мной и мы остановимся в безопасном месте. Она будет рада за меня и позабудет сердиться.
Системы навигации в «Фиесте» тоже не было, но маршрут был несложный. Мне нужно было всего лишь выехать на трассу М25 и следовать указателям на Хитроу. Отель находился примерно в трех километрах от аэропорта. У меня было полно времени, чтобы найти его и определиться со стоянкой.
Я ехала все дальше, стараясь смотреть в зеркала и соблюдать дистанцию между собой и машиной впереди, как учил Сэм. Хоть я и проехала весь путь из Озерного края на гигантском «Рэндж Ровере», я все еще была неопытным водителем, боялась совершить ошибку и привлечь внимание полиции. Мамина машина казалась слишком неустойчивой и низкой, да и обзор в ней был хуже, чем в джипе. Я не отрывала глаз от спидометра, сбавляя скорость каждый раз, как та приближалась к максимально допустимой. Коробка передач протестующе заскрипела, когда я включила пятую, поэтому я ехала на четвертой и старалась держаться крайней левой полосы.
Помню, как застряла позади плетущейся фуры. Она была очень длинная, и я не решалась ее обгонять. Пока что я все равно успевала, поэтому решила держаться за ней в надежде, что на следующей развязке она свернет.
Помню, как наша полоса внезапно замедлилась, а на соседних машины ехали быстро и близко друг к другу. Слишком быстро, подумала я, пытаясь вспомнить безопасную дистанцию из тренировочных тестов на знание теории. Из-за фуры мне не было видно, что послужило причиной пробки. Может, дорожные работы, а может, просто начался час пик. Помню, как я надеялась, что пробка скоро рассосется, ведь мне, хоть было еще рано, совсем не улыбалось застрять на несколько часов.
Помню, как посмотрела направо, проверяя движение на средней полосе. Помню, как мимо пронеслась серебристая «Мазда».
И помню, как пассажир на переднем сиденье повернул голову и посмотрел на меня.
Наши взгляды встретились. Всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы он узнал мое лицо.
Глаза Ника удивленно расширились, он резко повернул голову к водителю.
Машина проехала так быстро, что я не успела разглядеть Джен.
Не успела я разглядеть и Эмили на заднем сиденье, хотя мгновенно почувствовала ее присутствие — она была совсем близко, нас разделяли только металл, воздух и дорожная пыль. Первым моим инстинктом было последовать за ней, но машины ехали бампер к бамперу, я не могла вклиниться.
Меня затрясло. Пришлось вцепиться в руль, чтобы ехать ровно. Я высунулась из-за фуры, пытаясь высмотреть серебристую «Мазду». Но между нами было уже несколько машин, и я не могла ее разглядеть.
А потом я снова ее увидела. Словно сверкающая серебристая молния, она виляла из стороны в сторону. Наверное, задела другую машину, потому что внезапно ее закрутило. Она все вращалась и вращалась, совсем потеряв управление. Все вокруг жали на тормоз, машины сталкивались. Фура попыталась свернуть в сторону, но ее сложило пополам, и она перегородила дорогу, закрывая мне обзор. Брезентовые борта раздулись, словно паруса, и в нее с грохотом стали врезаться машины. Это было даже красиво.
Я должна была среагировать немедленно, едва фура передо мной со скрежетом остановилась; должна была сразу же втопить педаль в пол, как учил Сэм. Но вместо этого я представляла Эмили, принцессу в серебристой карете, вращающуюся, как на карусели.
Глава 39
— Выглядишь потрясающе, детка, — говорит Маргарет, когда я в понедельник утром захожу в офис. — Вся светишься от счастья.
— Ой, брось, — смеюсь я, ставлю сумку на стол и вынимаю пластиковый контейнер с сэндвичами. В них остатки куриной грудки с майонезом и ломтиками огурцов для сочности. Крис сделал утром. У него в портфеле точно такая же порция в таком же контейнере.
Маргарет одергивает ажурную кофточку на выпуклом животе.
— Ну правда, ты выглядишь совсем другим человеком. Я так рада за тебя, Анна.
— Погоди радоваться. Все только начинается.
Я включаю компьютер и, пока он загружается, несу контейнер с ланчем на кухню, кладу в холодильник. Маргарет хвостом ходит за мной туда-сюда, пока я наливаю воду в чайник, возвращаюсь к рабочему столу и ввожу пароль.
— Вы уже живете вместе, значит, все серьезно, — говорит она. На обратном пути на кухню она берет с крыла мойки наши кружки и кладет в них пакетики с чаем. — Я полагаю, когда Крис наконец получит развод…
Я почти вижу, что представляет себе Маргарет. Я в белом платье, Крис во фраке и цилиндре…
— Нет уж, больше ни за какие коврижки, — говорю я, на мгновение забывшись. Наливаю кипяток, пакетики поднимаются на поверхность, а потом снова опускаются.
— Значит, ты уже была замужем? — Маргарет выглядит довольной тем, что умеет выуживать информацию. — Я так и думала. Когда ты только появилась у нас в Мортоне, ты казалась очень… не знаю, как сказать… одинокой.
— Хорошо, что у меня появились друзья, — отвечаю я, наливая молока.
Она смотрит на меня с любопытством, пока я вытаскиваю ложечкой чайный пакетик и возвращаюсь с кружкой за стол. «Нет, Маргарет, — думаю я, — больше ничего не скажу, ты и так уже слишком много знаешь».
Я сажусь в кресло, разворачиваюсь в нем к монитору и кликаю по папке входящих. Пришедшие сообщения не настолько интересны, чтобы отвлечь меня от мыслей. «Живете вместе». Когда Маргарет это сказала, мне захотелось ей возразить, но факты были против меня. Мы действительно живем вместе. Делим постель (обычно его), готовим друг другу и едим перед телевизором. Долго гуляем по набережной и ужинаем в местном пабе. Мы стали парочкой. Дуэтом. Парнем и девушкой. Партнерами.
Мы на это не рассчитывали, первые несколько дней — особенно после того, как он обнаружил фотографию Эмили, — были слегка напряженными, но понемногу мы притираемся друг к другу. Я сказала, что не готова говорить о своем прошлом, возможно, никогда не буду готова. Если он собирается задавать вопросы, то лучше все прекратить, прежде чем мы привяжемся друг к другу. Он ответил, что его волнует только настоящее, но невозможно определить, что происходит в голове у другого человека на самом деле. Все мы живем в своих собственных, тайных мирах. Если произошедшее чему и научило меня, так именно этому.
Сегодня после работы я зайду в свою старую квартиру, пока Крис волонтерит в Святом Спасителе. Я не собираюсь отказываться от аренды: не хочу остаться без крыши над головой, если что-то пойдет не так. Я не была там уже несколько недель, все наверняка заросло пылью. К тому же мне хочется забрать кое-что из одежды, постельного белья, кухонной утвари, включая вок, который я купила, как только переехала в Мортон, и так ни разу им и не воспользовалась.
В обеденный перерыв я ем свои сэндвичи рядом с Маргарет — Крис обычно присоединяется к нам, но сегодня ему пришлось уехать на совещание в Стаффорд. На улице прохладно, но нам не хочется обедать за рабочим столом, поэтому мы надеваем пальто и находим скамейку в пешеходной торговой зоне. Отрывая зубами кусок курицы, я вдруг понимаю, что чувствую себя — как бы это сказать? — довольной. Однако новая жизнь — не мой формат. Она не похожа ни на ту жизнь, которой я жила, ни на то будущее, о котором мечтала. Заурядный городок с бесперспективной административной работой. Отношения с милым разведенным мужчиной без каких-либо амбиций, который любит Бога. Как прикрытие — идеально. Как жизнь — абсурд.
— Что смешного? — Маргарет трясет свой платок над мостовой, и у ее ног собирается стая воробьев, рассчитывающих попировать крошками.
Я была так погружена в свои мысли, что даже не заметила, что засмеялась вслух.
— Да так, ничего, — отвечаю я. — Забавно, как оборачивается жизнь.
День проходит как обычно — в нескончаемом потоке электронных писем, с редкими перерывами на чай и болтовню. Я монотонно перебираю письма, отвечаю на запросы или пересылаю их в другие отделы, к пяти часам во входящих практически пусто.
— Чем сегодня займетесь? — спрашивает Маргарет, когда мы ждем лифт.
— Да ничем. Заскочу на старую квартиру забрать кое-какие вещи и протереть пыль. Потом, наверное, посмотрю тот сериал, пока Крис меня не заберет.
— Да, мы сами на него подсели. Сегодня, вроде бы, последняя серия, — Маргарет пожимает плечами и улыбается до ушей. — Жду не дождусь!
Я иду знакомой дорогой через сады, перехожу реку по красивому железному мосту и огибаю поле регбийного клуба. Осень на подходе, деревья на той стороне Зоны уже начинают желтеть. Небо серое и безграничное, стриженую траву приминает ветерок. Вокруг ни души, если не считать редких прохожих, выгуливающих собак.
Двадцать минут спустя я стою перед обшарпанным таунхаусом, который называла домом. Я давно не была, крошечный палисадник засыпан мусором. Калитка скрипит, когда я захожу; сквозь трещины на бетонной дорожке пробиваются сорняки. Повернув ключ в замке, я, как обычно, подталкиваю заедающую дверь коленом.
К моему удивлению, на коврике нет горы писем к предыдущим жильцам и рекламной рассылки. Может быть, заходил хозяин дома, думаю я. Или кто-то поселился на верхнем этаже. Я вставляю ключ в свою дверь и пытаюсь повернуть, но этот замок уже открыт. Проклиная хозяина за то, что не запирает за собой как следует, я поворачиваю ключ во втором замке и распахиваю дверь. Включаю свет и иду по узкому коридору на кухню, думая о правах жильцов и о том, что нужно проверить электрический счетчик, когда вдруг за спиной раздается:
— Как дела, Джен?
Этот голос.
Этот голос, произнесший мое имя.
Я застываю на месте. Не могу повернуться. В животе возникает нехорошее, тянущее ощущение. Я бросаю взгляд на кухню. Осмелюсь ли я пуститься в бегство? Если дверь на задний двор не заперта, если я перелезу через ограду… Но я не могу сдвинуться с места. Даже на сантиметр. Мои ноги будто вросли в пол.
— Прости, если напугал, — он подходит и кладет руку мне на плечо. По мне пробегает ледяная дрожь. — Нужно поговорить.
Он медленно разворачивает меня лицом к себе, и наши взгляды встречаются.
— Как, черт возьми, ты сюда попал? — спрашиваю я.
Сэм машет рукой в сторону гостиной.
— Может, сядем?
Он берет меня за руку и ведет через порог. На стеклянном кофейном столике валяются коробки из-под пиццы и пустые бутылки из-под пива, а на диване расстелен видавший виды спальник.
— Не самое плохое место, чтобы перекантоваться, — говорит он. — Гостиная, спальня, кухня, ванная — все, что указано на упаковке. Просто шик по сравнению с улицей. Но не тот шик, к которому привыкла ты.
— Ты вломился в мой дом?
— «Вломился» — неприятное слово. Мне больше нравится «одолжил диван».
— Как ты узнал, что я сегодня буду здесь? Крис дал наводку?
— Крис? — с притворным изумлением спрашивает он.
— Ты прекрасно знаешь, кто такой Крис.
— Ты имеешь в виду того парня из приюта?
— Не пытайся его выгораживать. Это он тебе сказал, что здесь пусто? Ты попросил его украсть у меня ключи, сделал дубликат?
— Понятия не имею, о чем ты. Я видел, как ты уезжала несколько недель назад, и пробрался через дверь на кухне. Ждал тебя все это время. Давай сядем, а? Неудобно говорить стоя.
Я падаю на диван. Колени дрожат, я обхватываю их руками.
— Что тебе нужно?
Он садится в кресло напротив, и струящиеся в окно лучи вечернего солнца обрисовывают его силуэт.
— Там, в индустриальном районе, я даже не поверил, что это ты. Подумал, глюки. Решил, что обкурился. Но потом ты объявилась в Святом Спасителе, и тогда я понял, что это действительно ты. Проследил за тобой до дома тем вечером. Стал наблюдать. Спрашивал о тебе в приюте, и один парень — наверное, тот самый Крис — сказал, что тебя зовут Анна.
— Меня действительно теперь зовут Анна. Я официально сменила имя.
— Да… Наверное, случилось что-то серьезное, раз ты на это пошла.
— Хватит уже этих игр. Уверена, ты все знаешь.
Он качает головой.
— Но я не знаю, Джен, честное слово, ничего не знаю. Ты скрываешься, это я понял. Никто бы не приехал добровольно в это болото. Уж точно не такая женщина, как ты. Но от кого ты скрываешься? От бывшего мужа?
Я смотрю ему в глаза, чтобы понять реакцию. Если он притворяется, я сразу пойму.
— Ник в коме, — говорю я.
— В коме? — Он резко выдыхает, как будто его пнули в живот. — В коме?! Твою мать!
Либо он выдающийся актер, либо искренне огорошен этой новостью. Я почти уверена во втором, но все равно нужно следить за словами. Не стоит многое ему выбалтывать.
— Как ужасно, — говорит он, помолчав. — Просто жесть. Как это случилось?
— В автокатастрофе.
Даже от того, что я просто произношу это слово, меня охватывает паника.
— Где?
— На М25, недалеко от развязки с М4.
Он свистит.
— Боже. Так значит, Ник теперь овощ?
— Врачи сомневаются, что он проснется, но его семья отказывается отключать его от аппарата. — Я могла бы сказать больше, но умолкаю.
Сэм подается вперед, стискивая руки.
— Клянусь жизнью, Джен, я не знал. Я был далеко, понимаешь? У себя в голове, в темных, дерьмовых местах, с тех пор как… с тех пор как потерял работу и все покатилось к чертям. Последнее, что я знаю, это то, что их брак развалился и Наташа живет с мамой. Я пытался с ней поговорить, извиниться, но она ничего не хотела знать. Думала, это я настучал боссу, что она от него уходит, не хотела слушать мою версию. Ник решил, что у нас с Наташей интрижка, — совсем с катушек слетел от злости, сказал, что позаботится, чтобы я никогда больше не получил работу. Наверное, он поэтому ее и бросил. Никогда себе не прощу.
— К тебе это не имеет никакого отношения, — говорю я. — Он бросил ее, чтобы вернуться ко мне.
Но он не слушает.
— Я слишком увлекся, думал, между нами что-то есть, чего на самом деле не было, — он с отвращением сплевывает. — Как будто она могла заинтересоваться мной, когда у нее уже был крутой муж с миллионами в кармане.
— Ну, деньги ему сейчас не помогут.
— Да, наверное. Ирония судьбы? — он глубоко вздыхает. — А как малышка Эмили? Такой милый ребенок. Помнится, мы с ней играли в Пожарного Сэма, — он с нежностью смеется. — Надеюсь, Наташа вернула ее?
Я резко втягиваю воздух. Он не знает. Если бы знал, не смог бы говорить так беспечно, не смог бы притворяться.
— Нет, Сэм… Эмили погибла в аварии.
— О господи! — стонет он, обхватив голову руками. — Ужасно, бедный ребенок… мне так жаль. Бедная Наташа, — он плачет. — Это все я виноват.
Я встаю, подхожу к нему и трясу за плечи.
— Послушай! Это я виновата, а не ты. Мы с Ники. Я послала тебя туда как наживку. Ники обещал мне бросить Наташу, но тянул кота за хвост. Я хотела, чтобы у вас с Наташей была интрижка, понимаешь? — мой голос пронзительно звенит. — Ты был частью плана, но не основной, а так, мелкой деталью. Все упиралось в Эмили. Мы с Ники хотели Эмили, и нам нужно было избавиться от Наташи. Если кто и не может себя простить, то это я, слышишь? Не ты. Я.
В памяти вспыхивает ссора, которая произошла у нас с Ники, когда я без спроса залезла в дом и напилась там.
«Она трахается с шофером, — сказала я после того, как он пригрозил забрать у меня ключи. — А он учит ее водить машину. Позволишь ей наставлять тебе рога?»
Сэм медленно отнимает руки от лица.
— Ты чудовище, — говорит он. — Гребаное чудовище.
— Да, если хочешь… Последние несколько месяцев я звала себя и похуже.
Его глаза сужаются.
— Теперь я понимаю, Анна. Ты прячешься не от Ника, ты прячешься от Наташи.
— Я прячусь от всего, Сэм, — отвечаю я, и в моем голосе нет жалости к себе. — От всех и вся. Но главное, от себя.
Слегка покачиваясь, он встает на ноги, опьяненный своей новой воображаемой властью.
— Я разыщу Наташу и расскажу ей, где ты, — говорит он, хватая спальник. — И если она захочет, чтобы я убил тебя, я это сделаю. И мне плевать, если я сяду в тюрьму на всю оставшуюся жизнь.
Глава 40
Я отрываю лицо от диванной подушки и моргаю, всматриваясь в размытые очертания предметов. В комнате темно, но сквозь просвет в занавесках падает луч фонаря. Я вспоминаю… Сэм подхватил свое барахло и выскочил из квартиры, брызжа во все стороны ругательствами, как капельками пота. В приступе жалости к себе я повалилась на диван и рыдала до тех пор, пока у меня не заболел живот и не забило нос так, что я не могла дышать.
Как долго я здесь лежу? Бросив взгляд на телефон, я вижу, что уже почти восемь. Крис приедет за мной в пол-одиннадцатого, но к этому времени мне уже нужно убраться отсюда. Я скатываюсь с дивана и, пошатываясь, бреду в спальню, где достаю из-под кровати чемодан. Чихаю от пыли, которой он покрыт. Открываю замки и откидываю крышку. Потом достаю из шкафа всю одежду и раскладываю на кровати.
Из зеркала на дверце на меня смотрит мое отражение, укоризненно качая головой. Я вижу жалкую, побитую женщину за сорок, с дешевой стрижкой, размазавшимся макияжем и красными от слез глазами. Уставшую от вранья и притворства, от постоянного бегства. Но я снова должна бежать.
Я укладываю в чемодан несколько кофт и свитеров, брюки, платья и зимние сапоги, потом закрываю его. Несу в прихожую, попутно доставая телефон и вызывая такси до квартиры Криса.
Такси подъезжает через несколько минут. Я запираю входную дверь и бросаю ключи в щель для писем. Переехав на ту сторону реки, такси петляет через центр Мортона. Я смотрю в окно, пытаясь запечатлеть в памяти здания и магазины, и когда мы проезжаем мимо моей конторы, чувствую укол сожаления. Несмотря на унылую работу, я была здесь счастлива. Мои коллеги ничего обо мне не знали, но все равно отнеслись ко мне дружелюбно. Нужно будет отправить Маргарет письмо с извинением, прежде чем я удалю электронную почту Анны.
Такси останавливается у жилого комплекса Криса.
— Вы не подождете? — спрашиваю я. — Всего несколько минут.
Едва оказавшись в квартире, я приступаю к делу: бегаю из угла в угол, собирая вещи, большую часть которых снова кладу на место. Лучше путешествовать налегке. Наспех набив чемодан одеждой, обувью, туалетными принадлежностями и документами, я волоку его к двери. Выглядываю в окно, чтобы проверить, ждет ли такси. Оно на месте, но нужно поторопиться.
Я несусь к компьютеру и выхватываю из принтера чистый лист. Бедный Крис. Он будет в растерянности, когда приедет ко мне на квартиру и никого там не найдет. Забеспокоится, когда не сможет дозвониться. Но потом вернется домой и найдет мою записку. Это трусость, знаю, но у меня нет выбора. Мне нужно уехать из Мортона сегодня же.
«Крис, прости, что приходится прощаться вот так. К тебе это не имеет никакого отношения, ты прекрасный человек. Это я виновата — только я одна. Постарайся забыть меня и найти другую. Ты заслуживаешь счастья. Люблю, Анна».
Я ставлю в конце несколько поцелуйчиков и откладываю ручку. Такси нетерпеливо гудит. Сложив листок пополам, я пишу сверху большими буквами имя Криса и оставляю возле чайника. Так Крис точно заметит. Милый, добрый Крис, который думает, что большинство проблем в жизни можно решить с помощью чашки крепкого чая.
Сегодня запах дрожжей с пивоварен особенно силен — сладкий и затхлый, словно запах старого человека на пороге смерти. Я стою на перроне и втягиваю его в последний раз, зная, что маленькая частица Мортона навсегда останется у меня внутри. Никогда не думала, что скажу это, но я буду скучать по городу, особенно по его людям. По своему психотерапевту Линдси, которая пыталась собрать меня заново из нескольких оставшихся кусочков; по Маргарет, которая пыталась вытащить меня из укрытия, даже не подозревая, что я прячусь. Но больше всего по тому, как нежно и старомодно Крис занимается любовью. Под одеялом. В темноте, с выключенным светом. Все они дали мне куда больше, чем я того заслуживаю.
В сумке звенит телефон. Я знаю, что это Крис, и часть меня хочет ответить, но нет сил. Я жду, когда включится голосовая почта, уверенная в том, что он оставит сообщение. Отключу телефон после того, как прослушаю. Мне просто хочется в последний раз услышать его мягкий голос.
Подходит поезд на Бирмингем. До вокзала Нью-стрит сорок минут езды. Времени на пересадку совсем немного, но если повезет, я успею. Я захожу и забрасываю чемодан на багажную полку. В вагоне практически пусто, поэтому все четыре сиденья в ряду в моем распоряжении. Когда я кладу сумочку на стол и устраиваюсь на сиденье, снова звонит телефон. Задержав дыхание, я считаю секунды, дожидаясь, пока звонок прекратится. Будет нелегко.
Мы отъезжаем, и когда город за окном сменяется темными полями и деревьями, я откидываюсь на спинку и закрываю глаза. Прощай, Мортон.
Хуже всего мне приходится в автомобилях, но и другие виды транспорта напоминают об аварии. Я называю то происшествие аварией, потому что все так делают, но для меня это высшая кара за то зло, что мы причинили. Ники получил свое наказание. Насколько мне известно, он до сих пор в коме. Хотела бы я заглянуть ему в голову и узнать, что там происходит. Помнит ли он последние минуты перед столкновением? В курсе ли, что его дочь мертва? Я представляю, как он тянется к ней из своего полубытия, мысленно умоляя врачей отключить его от аппарата.
Это было грандиозное ДТП, одно из худших за последние двадцать лет. Более тридцати пострадавших, развезенных по разным больницам. Ники забрали с места происшествия на вертолете и доставили в специальное отделение; меня отвезли куда-то в другое место. Я ударилась головой, и доктора проверяли ее на сотрясение; еще у меня были сломаны ребра, я получила множество ушибов, порезов и трещину в запястье, которое пришлось оперировать. Физически я легко отделалась. Но с моей психикой все было совсем не в порядке. Ко мне приходили из полиции, спрашивали, что произошло. Никогда не забуду лица констебля, когда я сказала ей, что в машине была маленькая девочка.
На третий день ко мне пришла Хейли. Последний раз я видела ее без слоя косметики на лице много лет назад. Удивительно, но без макияжа она выглядела совсем как та одиннадцатилетняя девочка, с которой мы дурачились когда-то: у нее до сих пор были едва заметные веснушки на носу, маленькие глаза и редкие, кустистые брови.
— Есть новости? — спросила я, как только она приблизилась к кровати. Она окинула меня внимательным взглядом, и ее верхняя губа скривилась, когда она поняла, что я отделалась незначительными повреждениями.
— Ничего нового. Он может проснуться в любой момент, а может никогда не проснуться. — Ее глаза наполнились слезами, но она шмыгнула носом, прогоняя их. — Но мы не сдаемся. Все время с ним разговариваем, читаем газету, включаем его любимую музыку. Пока что он не реагирует, но я уверена, он все слышит.
Я протянула здоровую руку и сжала ее ладонь.
— Хейли, мне так жаль.
— Конечно, он не захочет жить, когда услышит об Эмили, — продолжила она дрогнувшим голосом. — Он пожалеет, что не сгорел вместе с ней. Бедная малютка. На небесах теперь новый ангел…
— Знаю. Это невыносимо.
Она достала бумажный платок и высморкалась.
— Это несправедливо. Почему ты выжила, а она — нет?
Я внутренне поморщилась. В этом была вся суть. Хейли злилась, потому что ее собственная плоть и кровь пострадала, а меня, не члена семьи, небеса пощадили.
— Не знаю, — ответила я ровным голосом. — Я была без сознания. Меня кто-то вытащил. Возможно, до нее было не добраться. Еще ничего не понятно, полиция пытается разобраться, что произошло. Эксперты изучают место аварии…
— Просто это уже слишком, понимаешь? — перебила она. — Семья уничтожена. Это все Наташа виновата: если бы она не появилась и не разрушила все… — Хейли затолкала мокрый платок в рукав. — Надеюсь, теперь она довольна.
— Хейли! Нельзя так говорить. Она же только что потеряла дочь! Знаю, ты расстроена, я понимаю. Мы все расстроены, но нельзя же так…
Повисла длинная неловкая пауза.
— Ники сказал мне, что вы снова вместе, — шмыгнула носом Хейли. — Сказал, что вы все вместе летите в Канаду. Я была так счастлива за вас. Ты это заслужила после всех ожиданий.
— Я ничего не заслужила, — пробормотала я, но она не слушала, ее внимание переключилось на содержимое ее объемной кожаной сумки. Вытащив оттуда маленький конверт, она протянула его мне, но я не могла открыть его одной рукой, поэтому ей пришлось это сделать самой.
— Я сняла ее на крестинах Итана, помнишь? — сказала она, показывая фотографию. — Ты, Ники и малышка Эмили. Посмотри! Вы такие славные, просто готовая семья.
Я попыталась выдавить благодарную улыбку, но внутри сделалось паршиво. Хейли положила фотографию на прикроватную тумбочку.
— Я подумала, что у тебя не так много совместных фотографий с ними, поэтому распечатала.
Я тяжело сглотнула, вспоминая тот день. Хейли специально затеяла эту съемку, чтобы позлить Наташу. На самом деле она все крестины пыталась сделать так, чтобы Наташа чувствовала себя как можно неуютнее, и у нее все получилось.
Наш тайный роман с Ники тогда был в самом разгаре — хотя мне это никогда не казалось романом, скорее, возвращением к нормальной жизни. Хейли знала, что мы снова вместе, и была в восторге. Но она хотела, чтобы он сразу же бросил Наташу, не понимала, почему он медлит. Я наслаждалась нашими тайными свиданиями, оправдывая себя тем, что платила Наташе ее же монетой, но меня бесило, что каждую ночь он возвращается к ней. Иногда я поддавалась отчаянию и начинала плохо себя вести. Ники пришел в ярость, когда я забралась в дом и Наташа застала меня там пьяной. Думаю, он понял, что я не смогу — не буду — вечно играть роль несчастной отверженной бывшей жены.
Хейли настаивала, чтобы он бросил Наташу, но он велел нам потерпеть. По его словам, у него был план, но требовались время и осторожность, чтобы этот план осуществить. Мы должны были ему довериться. Он никогда не говорил напрямую, что убьет Наташу, никогда не произносил этого слова. Мы говорили эвфемизмами, вроде «избавиться» или «разрешить ситуацию навсегда», и я убеждала себя, что он имеет в виду нечто другое, что он, в стиле мафиози, собирается сделать Наташе предложение, от которого нельзя отказаться. Например, предложит ей астрономическую сумму или пригрозит уничтожить в суде, что-то вроде того. И только когда он скрылся вместе с Эмили, я поняла, что происходит, но уже поздно было его отговаривать.
Но здесь я себя обманываю. Правда в том, что я была одержима мечтой о совместном будущем и даже не пыталась его отговаривать — просто не хотела, чтобы он делал это у меня на глазах. Хейли никогда не знала о его планах, но если бы знала, наверняка предложила бы самой нанести смертельный удар.
— Когда тебя выписывают? — спросила она, прерывая мои тягостные раздумья. — Ты выглядишь вполне здоровой…
— Через несколько дней. Хотят сначала провести консилиум.
Хейли закатила глаза.
— Ну, приходи к нему, как только сможешь. Мы стараемся дежурить круглыми сутками, посменно. Ты должна быть рядом с ним, Джен. Ты нужна нам. Нужна Ники. Возможно, если он услышит твой голос, то сразу проснется.
— Конечно, — солгала я. — Приду.
Уоррингтоны всегда, сколько я помнила, окружали меня теплом и заботой, но теперь я чувствовала, что наши отношения распускаются, как длинный вязаный шарф. Я не могла признаться Хейли, что предала ее брата, что собиралась отдать Эмили Наташе. Я слишком хорошо ее знала. Хейли была верной подругой, но нанеси ей обиду — и она обрушит на тебя чудовищную месть. Насилие было у нее в крови.
Она посидела у меня еще немного, потом сказала, что должна вернуться к Ники. Как только она ушла, я взяла фотографию и оторвала изображение Ники зубами. «Я буду хранить это фото вечно, — решила я, — чтобы оно напоминало о том, что я натворила».
Глава 41
Море сегодня необычно спокойное, пляж пуст, только несколько человек гуляют с собаками, и один бежит трусцой вдоль берега. Я иду по набережной и вдыхаю сладкий воздух, не сводя взгляда с горизонта и выпирающего в конце бухты мыса. Это не прогулка, я иду на работу. Я теперь работаю у Лоренцо, в итальянском кафе, втиснутом между двумя рядами домиков на пляже. Зарплата маленькая, зато мне дают столько часов, сколько я прошу, и я могу взять отгул в любое время, поэтому не жалуюсь.
Никогда не думала, что я снова сгожусь как бариста, но мои навыки произвели впечатление на собеседовании. Когда посетителей мало, мне разрешают упражняться в рисовании на пенке. Лоренцо хотел, чтобы я приняла участие в Борнмутском чемпионате по варке кофе, и очень разозлился, когда я отказалась. Думаю, это было бы неплохо для имиджа кафе, но я не хотела, чтобы мое лицо светилось в Интернете, хотя моя внешность и сильно изменилась.
Я постриглась и перекрасилась в насыщенный каштановый цвет. Набрала вес с тех пор, как стала работать в кафе, лицо стало круглее. Но в наши дни лучшая маскировка — смена имени. Я вернулась к своей девичьей фамилии — Смит. Мне повезло: сложно представить более неприметную фамилию. В Интернете я узнала, какие имена были популярны для девочек моего года рождения, и выбрала имя Сара. Не то чтобы я от него в восторге, но и имя Наташа никогда не входило в число моих любимых. Я готова пойти на все, лишь бы меня не нашли.
Сегодня я первая прихожу на работу. Лоренцо пока еще не доверяет мне ключи, поэтому я сижу в ожидании на бетонных ступенях, ведущих к пляжу, и наслаждаюсь видом. Из глубин памяти всплывает картинка. Как я впервые вывела Эмили на пляж, и как восхищенно загорелось ее личико, когда она погрузилась в мягкий песок. Тот пляж был совсем не похож на этот, с грубым желтым песком, холодный и мокрый, стоит немного копнуть, — нет, тот был раем.
Мы были на севере Сардинии. Сентябрь приближался к концу, погода стояла восхитительно теплая, но не слишком жаркая для младенца, Ник снял великолепную виллу неподалеку от пляжа. Белый песок сверкал на солнце, словно жемчужная пыль, и тянулся на несколько километров, прерываемый лишь редкими скалами. У берега было мелко, чтобы нормально поплавать, нужно было заходить далеко. От бирюзового цвета воды дух захватывало. Вся эта картина казалась нереальной, я никогда не видела ничего прекраснее. Эмили было чуть больше года, она еще плохо ходила. Мы дали ей помочить ножки, но ей не слишком понравилось. Она предпочитала сидеть на песке и смотреть, как пальцы скрываются под его сухими крупинками. Ник пытался строить для нее замки, но они разваливались.
— Прости, что заставил ждать, дорогуша, — произносит голос. Это Лоренцо. Он с детства живет в Британии, но у него до сих пор сохранился итальянский акцент. Говорят, он нарочно выставляет его напоказ, для пущего эффекта. Ему за шестьдесят, он невысок, грудь колесом. С густыми седыми кудрями и пышными усами, которые он носил так долго, что они снова успели войти в моду.
Он открывает кафе, и я сразу прохожу за барную стойку. Вчера мы тщательно прибрались перед уходом, поэтому делать мне особенно нечего, кроме как включить машинку и ждать, когда вода нагреется до нужной температуры. Я проверяю запасы кофе и еще раз протираю столешницу антибактериальной салфеткой. Сезон отпусков закончился, стало значительно спокойнее. Лоренцо распустил летний персонал и оставил только несколько работников, чтобы обслуживать клиентов по будням. По выходным тут все еще шумно, но те смены Лоренцо отдает студентам и просит меня выйти на работу только в случае кризиса.
Половина девятого. У нас есть несколько постоянных посетителей, которые заходят каждое утро в одно и то же время, чтобы взять кофе с собой по дороге на работу или почитать газету, сидя на любимом месте у окна. Около одиннадцати появляются пожилые парочки и группки мамочек, развлекающихся болтовней, пока их дети в школе. Кафе слишком далеко от центра города, чтобы привлечь офисных рабочих, но все равно в обеденное время у нас неплохой поток клиентов, а потом идет длинный перерыв часов до пяти, когда снова появляются пожилые парочки. Выпить кофе и съесть тирамису у Лоренцо — здесь это что-то вроде традиции. По атмосфере это место разительно не похоже на ту лондонскую кофейню, где я работала, но мне тут нравится.
Вскоре появляются мои коллеги: Артур и Марек, работающие на кухне, и официантка Йоланта. Они все поляки, поэтому, естественно, общаются друг с другом на родном языке. Лоренцо заставляет их говорить по-английски, потому что подозревает, что они жалуются друг другу на него. Я не вмешиваюсь. Работают они усердно и никогда не жалуются мне.
Я обслуживаю утренних посетителей — какие есть, — потом делаю себе флэт уайт и отношу к окну. Лениво разглядываю крошечный круизный лайнер на горизонте и внезапно вижу ее. Она идет по набережной к кафе. Горячая чашка выскальзывает у меня из рук, и я едва успеваю ее поймать, прежде чем она успевает упасть на пол.
Какого хрена эта женщина здесь делает?
Я мчусь обратно к стойке, перегибаюсь через нее и зову:
— Лоренцо!
Он появляется на пороге кладовой, которая служит ему кабинетом, с пачкой бумаги в руках.
— В чем дело?
— Я… э-э-э… мне тут кое с кем нужно поговорить.
— Нужен перерыв? Сколько? Пятнадцати минут хватит?
— Может, чуть дольше. Я не пойду на обед. Хорошо?
Он машет рукой на пустующие столики.
— Сама что думаешь?
Дверь отворяется, и она входит, осторожно оглядываясь. При виде меня ее лицо расслабляется. Я быстро подхожу к ней и обнимаю.
— Не забывай, я Сара, — шепчу я, сжимая ее.
Она кивает, и мы отпускаем друг друга с притворным смехом, делая вид, будто мы давние подруги, которые случайно встретились. Я веду ее к столику в дальнем углу, откуда наш разговор не долетит до стойки и любопытных ушей Лоренцо.
— Как, черт возьми, ты меня нашла? — спрашиваю я.
— Пошла к тебе на квартиру. Твоя мама отказалась меня впускать. Я сказала, что буду ждать на пороге, пока ты не вернешься, и она дала мне адрес твоей работы.
Я вытаскиваю телефон из заднего кармана джинсов. Лоренцо требует, чтобы мы отключали звук на работе. Конечно, там сообщение от мамы и три пропущенных вызова.
— Зачем ты пришла? Я думала, мы договорились…
— Знаю, прости, мне пришлось.
Я мрачнею.
— Что-то случилось?
— Может быть. Не знаю. Долгая история.
— Давай принесу что-нибудь выпить. Что будешь?
— Чай латте было бы отлично. Если у вас есть, — она нервно садится.
Я возвращаюсь к стойке, где Йоланта раскладывает кетчуп в пакетиках по коробочкам с солью, перцем и другими приправами.
— Хочешь, я сделаю? — спрашивает она. Она всегда рада попрактиковаться как бариста, и я ее натаскиваю.
— Если ты не против. Было бы здорово, — я делаю заказ, потом возвращаюсь к столу.
Джен со вздохом отворачивается от окна.
— Как же потрясающе, наверное, здесь работать, — говорит она. — Так красиво!
— Это всего лишь кафе. Но да, могло быть и хуже. Мы поселились здесь, потому что так хотелось маме, но теперь я и сама этому рада.
— Она была в шоке, когда я зашла утром. Прости. Не было времени писать. Я приехала так быстро, как только смогла.
— Что случилось, Джен? Ты меня пугаешь. Бога ради, скажи уже.
Она глубоко вздыхает.
— Меня нашел Сэм.
— Сэм? — Его имя отдается болью. — Но… как?
— Не знаю. Я думала, что выбрала себе для укрытия самый непримечательный городок в Англии, но оказалось, это его родной город. Мы случайно встретились — по крайней мере, я думаю, что это было случайно, хотя я уже больше ничего не знаю. Голова идет кругом, когда пытаюсь разобраться, что к чему. Вчера он пришел поговорить. Вел себя будто не знал об аварии. Я рассказала ему, что случилось, он выглядел искренне удивленным. Но теперь я не могу избавиться от мысли… Вдруг он притворялся?
Сэм… В памяти всплывает, как он бегал перед домом, потрясая воображаемым пожарным шлангом. Эмили кричала во весь голос: «Пиу-пиу! Пиу-пиу!» — и хихикала, когда он поднимал ее и они делали вид, что спасают застрявшую на магнолии «кису».
— Я так и не решила насчет Сэма, — говорю я. — Он был таким милым, когда мы в последний раз разговаривали, поклялся, что не имеет к произошедшему никакого отношения. Но… никогда ведь не знаешь наверняка, правда? Люди все время лгут.
Джен виновато опускает глаза.
И в этот, самый неподходящий, момент Йоланта приносит наши напитки. Мы резко замолкаем и, пока она их расставляет, сидим в тишине.
— Сахару? — спрашивает она, изучая наши лица и позы. Нетерпеливые, встревоженные, заговорщицкие.
— Нет, спасибо, — отвечает Джен, и Йоланта уходит — вне всякого сомнения, сплетничать обо мне на кухне.
— Есть новости о Нике? — спрашиваю я, когда она уже не может нас услышать.
Меня охватывает ужас при мысли о том, как он проснется и вспомнит, что видел в тот день. До сих пор не могу забыть изумление, отразившееся на его лице, когда он увидел меня из окна, и ненависть, с которой скрестились наши взгляды.
— Не знаю, как он, — отвечает Джен мрачно. — В этом-то и беда: нам никак не проверить. Не хочу спрашивать в больнице, сомневаюсь, что мне там ответят.
— Да, скорее всего, не ответят…
Она делает паузу, чтобы глотнуть свой чай.
— Может быть, тебе позвонить? Официально ты все еще его ближайший родственник.
Я содрогаюсь при одной мысли.
— Я боюсь. У меня могут попросить номер удостоверения личности, контактную информацию…
Некоторое время мы сидим молча, погрузившись в свои мысли. Я сердита на Джен за то, что она приехала. Мы обе сменили имена, но стараемся свести общение к минимуму. Никаких звонков, сообщений, электронных писем. При смене адреса мы извещаем друг друга по почте, но в остальном стараемся держаться друг от друга подальше. Так безопаснее.
— Боюсь, Сэм ищет тебя, — наконец говорит Джен. — Он уверен, по вполне понятным причинам, что мы смертельные враги. Думает, что это от тебя я прячусь, и хочет стать твоим героем-мстителем.
Я хмурюсь.
— О чем ты? Моим героем-мстителем?
— Если ты попросишь, он меня убьет, вот что он сказал.
Я захлебываюсь молочной пенкой.
— Что?!
— Он хочет искупить свою вину. Думает, это все из-за него. Я, конечно, ничего ему не сказала, но подумала, нужно предупредить, что он пытается тебя найти.
— Но он ведь не последовал за тобой сюда? Боже, Джен… прости, Анна.
— Нет, я уверена, что за мной никто не следил. Я была очень осторожна. К тому же он и на секунду не сможет представить, что я приведу его к тебе. Никто не знает, что мы поддерживаем связь.
— А вдруг Ник очнулся и послал Сэма нас искать? — говорю я.
— Меня больше беспокоит Хейли, — отвечает Джен. — Она в ярости, ведь я так и не навестила Ники, и наверняка что-то подозревает, поскольку мы обе пропали. Не знаю, но у меня такое ощущение, будто она в курсе, что мы сговорились, каким-то образом ей все известно. Уверена, она винит в аварии меня. Это ведь моя машина съехала с полосы… Ее не убедили слова полицейских о том, что, скорее всего, виновата какая-то техническая неисправность.
Нет, виноват Ник, думаю я. Он пытался выхватить у тебя руль. По крайней мере, такова моя версия произошедшего. Он видел меня и понял, что Джен его предала. Но я не могу ей об этом сказать, потому что тогда она будет винить себя в смертях и увечьях. Я рада, что она не помнит, что случилось перед столкновением. Это к лучшему.
Она пытается сдержать слезы.
— Не знаю, куда теперь идти, что делать. Ничего больше не знаю. Кажется, я дошла до предела.
— Не говори так, — я положила ладонь ей на руку.
— Может быть, тебе стоит на всякий случай уехать из Борнмута.
— Не хочу переезжать, — отвечаю я. — Это будет нечестно по отношению к маме. Она такая замечательная, я бы не смогла пережить этот год без нее. Я выдернула ее из дома, отрезала от всех друзей… Раньше мы все время ссорились, но теперь по-настоящему близки.
— Я рада. Хорошо, что ты справляешься, учитывая, через что ты прошла.
Я внимательно смотрю на нее. С нее будто содрали фасад прежней Джен и оставили нагой и уязвимой.
— А ты как?
— Кажется, я не справляюсь, — она теребит руки. — Пыталась ходить к психотерапевту, но не рассказывала ей всего, так неудивительно, что ничего не вышло. Потом кое-кого встретила — он был очень славный. Скучноватый, но в хорошем смысле. Надежный. С золотым сердцем, — ее голос почти дрожит. — Теперь все кончено, я порвала с ним. Всей правды я ему не говорила, но сказала об аварии. О том, какой виноватой себя чувствую. Крис — христианин. Он постоянно твердит о прощении, но мне плевать, что говорят другие, есть вещи, которые нельзя простить, просто нельзя. Да я и не верю в Бога, так какая разница? Бог не может мне помочь. Не его прощение мне нужно.
— Я тебя прощаю, — говорю я, беря ее за руку. — Я сказала это, когда мы в последний раз виделись, и я говорила искренне. Тебе самой нужно себя простить.
— Не понимаю, как ты можешь смотреть на меня, не говоря уж о том, чтобы касаться.
Ее боль почти видима глазу. Она отражается у нее на лице, в том, как стискивают друг друга ее пальцы, как сгорбились плечи. Я не могу этого вынести. «Пожалуйста, Джен, не поступай так со мной, пожалуйста».
— Нам всем нужно двигаться дальше, — говорю я.
— Я пыталась много раз, но я не могу. Не важно, куда я еду и что делаю, я всегда ношу этот груз с собой, я никогда не смогу его отпустить.
— Это тяжело, но у тебя нет выбора.
— Нет, есть. Я могу со всем этим покончить.
Я крепче сжимаю ее руку.
— Нет-нет, не говори так. Ты не должна…
— Это самая простая вещь на свете, если действительно хочешь это сделать.
Она смотрит в сторону моря, будто представляя, как погружается в его холодные серые глубины. Я понимаю это искушение. Было время, когда и я не могла встать с постели, не могла есть, не могла разговаривать ни с кем, кроме мамы. Я тоже думала о том, чтобы со всем покончить, несколько раз, только я бы не стала топиться, я бы выбрала таблетки. Я не смогла бы с уверенностью сказать, что не буду бороться за жизнь, когда вода хлынет мне в легкие.
Даже после всего, что Джен натворила, я не могу позволить ей свести счеты с жизнью. Я должна ее остановить.
Лоренцо пытается поймать мой взгляд из-за стойки.
— Посмотри на меня, — говорю я, гладя Джен по руке, пока она снова не поворачивает ко мне лицо. — Обещай, что не натворишь глупостей.
Лоренцо поднимает брови и стучит пальцем по наручным часам, я отвечаю извиняющимся кивком.
— Обещаю.
Я ни секунды ей не верю, но спрашиваю, где она остановилась.
— В отеле, — отвечает она дрожащим голосом. — Рядом с ущельем.
— Отлично. Я хочу, чтобы ты пошла туда и немного вздремнула. Выглядишь так, будто неделю не спала. Мне нужно работать, но в три я буду свободна. Жди меня на пляже после трех, возле ступеней. Пройдемся, поговорим, хорошо? Обещай мне, что будешь там.
— Да-да. Спасибо, ты так добра, слишком добра…
Я встаю и собираю грязные кружки.
— Просто будь там. В три часа.
Глава 42
Каким-то образом я умудряюсь добраться до своего дешевого, не вселяющего оптимизм отеля с его узорами на коврах, чтобы не было видно пятен, лакированной сосновой мебелью и заламинированными объявлениями по всем стенам. Я забронировала его, пока ехала в поезде, на фотографиях в телефоне он выглядел не так уж плохо, а возможно, я просто не разглядела их как следует сквозь завесу слез. До сих пор плачу, черт побери. Я нахожу в сумке бумажный платок и, пока девушка на ресепшене не видит, промокаю лицо.
Она что-то печатает в компьютере, совершенно не обращая на меня внимания, хотя знает, что я стою у стойки не просто так. Ключ от моей комнаты почти в пределах досягаемости. Но когда я думаю об этом, то понимаю, что мне совсем не хочется туда идти. Это крошечный номер на двоих, должно быть, над кухней, потому что в нем пахнет дешевым жиром. Чего мне действительно хочется, так это выпить.
— Бар открыт? — спрашиваю я.
— До одиннадцати вечера, — отвечает она, не отрывая глаз от экрана. — Прямо за вами, возле лифтов.
Я следую ее указаниям и попадаю в унылый зал, заставленный креслами в зеленой обивке и деревянными исцарапанными столами со следами от стаканов. Мебель выглядит так, будто ее выгрузили из фуры, да так и оставили. Огромное зеркало на дальней стене удваивает гнетущее впечатление. За барной стойкой висит гирлянда цветных огоньков, из колонок ревет музыка 80-х, хотя сейчас день и в зале пусто. На ум приходят вечеринки в честь пятидесятилетия или серебряной свадьбы. С дамами средних лет, которые упиваются просекко и трогают официантов.
— Двойной джин-тоник, пожалуйста, — говорю я парню за барной стойкой. — Можете записать на номер 212?
— Я принесу, — говорит он, показывая, что я должна сесть.
Я сажусь у окна, надеясь разглядеть море за ущельем, но обзор закрывают дома. Снаружи есть маленький бассейн, покрытый на зиму синим брезентом, и около дюжины белых пластмассовых шезлонгов, сложенных возле раздевалок. Напротив, через мощеную площадку, находится еще одно здание, в стиле 60-х, с плоской крышей: судя по виду, там сдают апартаменты для туристов. С оконных рам облетает краска, из щелей между каменными плитами растет мох. В тусклом свете оно выглядит плачевно. Совсем как я.
У моего локтя появляется официант, славный светловолосый парнишка с восточноевропейским акцентом, и протягивает джин с тоником. Я расписываюсь на счете его пожеванной шариковой ручкой. Он положил слишком много льда, но я ничего не говорю по этому поводу. Сидя за столиком у окна, я приканчиваю коктейль, прежде чем лед успевает растаять. Потом жестом требую повторить.
— Снова в счет номера? — спрашивает он.
— Точно.
Он приносит второй коктейль. На этот раз я получаю в придачу плошку с заветренным сыром и луковыми чипсами. Не думаю, что здесь так принято. Похоже, это намек.
Когда я заказываю третий джин, он уговаривает меня пообедать и советует пиццу, якобы домашнюю. Я отказываюсь. Я чувствую, что он беспокоится обо мне, как беспокоился бы о своей маме, если бы она стала напиваться в одиночестве в захудалом курортном отельчике октябрьским утром в среду. Он славный мальчик, я не хочу его смущать. Забираю бокал в свою комнату, пряча под курткой, пока жду лифта.
В комнате чисто, здесь придраться не к чему. Горничная уже заходила и заправила постель. Убрала полотенца. Повесила мокрый коврик на край ванны. Вынесла мусор. Оставила новый, нераспечатанный стаканчик для чистки зубов.
Я ставлю стакан с джином на тумбочку и залезаю с ногами на кровать. Позвоночник упирается в облицованное красным деревом изголовье, и я подкладываю подушку, чтобы устроиться поудобнее. Прошлой ночью я не спала, теперь чувствую легкое головокружение от разливающегося по крови алкоголя. Я рада, что повидалась с Наташей, хотя и выставила себя дурой в конце разговора. Грозилась покончить с жизнью. Как будто у меня кишка не тонка… Я высасываю последние капли джина, и он обжигает мне десны, как ополаскиватель для рта.
Она потрясающая женщина, Наташа. Такое спокойствие, такое великодушие. Почему она не ненавидит меня за то, что я сделала? Не понимаю. От ее прощения мне еще хуже, потому что я знаю, что окажись я в ее ситуации, никогда бы не простила. Я бы жаждала крови.
Я закрываю глаза и, пока джин плещется в моем пустом желудке, вспоминаю последний раз, когда мы виделись. Спустя полтора-два месяца после аварии. Я была у себя в квартире, готовилась к переезду. Гостиная была заставлена коробками и свертками в воздушно-пузырьковой упаковочной пленке, я сидела на полу в слезах: каждая книга, каждая статуэтка, каждая фотография в рамке, которую я брала, рассказывала мне историю. Я не знала, куда отправлюсь, знала только, что должна съехать к концу недели. Большинство коробок придется оставить в хранилище.
Дважды прозвенел домофон. Я кое-как поднялась и с бокалом совиньон-блана в руке побрела к двери. На экране домофона увидела Наташу; она, прищурившись, задрала голову, и камера смотрела ей прямо в ноздри, через которые она втягивала воздух, как крот. Моя кровь застыла. Что ей от меня нужно?
— Наташа?
— Привет, Джен. Можем поговорить?
— Да. Конечно…
Я впустила ее и, пока ждала, когда она поднимется, осушила бокал и поставила его у раковины на кухне. После больницы я пила почти непрестанно. Алкоголь притуплял мысли и в то же самое время наказывал. Мне казалось, именно это мне и нужно.
Я открыла дверь и встала на пороге, глядя, как она идет по коридору. Она похудела и была очень бледна. Под глазами залегли серые круги.
— Заходи, — сказала я.
Она прошла за мной в прихожую, потом в гостиную. Брови уползли под челку, когда она увидела царящий в комнате хаос.
— Ты переезжаешь, — сказала она.
— Ага. Не могу больше платить за аренду.
Она нахмурилась.
— Но я думала, это твоя квартира. Я думала, Ник купил ее тебе, когда вы развелись.
— Ничего подобного, — ответила я. — Просто снял. Его счет на нуле, банк перестал вносить арендную плату. Ты же помнишь, он бросил работу, поэтому никаких выплат по болезни, ничего. Я на мели.
— Я знаю, каково тебе, — сказала она. — Мне сказали в Бюро гражданских консультаций, что я могла бы стать его представителем — так делают, когда человек впал в кому и не оставил никакой доверенности. Но мне это по барабану. Его родители знают, что мы разошлись, они наверняка бы оспорили мое право. Пусть сами разбираются, мне плевать. Могут забирать деньги Ника и катиться с ними к чертям.
— Я так понимаю, теперь его делами занимается Хейли, — ответила я. — Хочешь чаю? — Она покачала головой. — Или, если хочешь, есть открытая бутылка совиньон-блана. Будет не слишком здорово, если я выпью все одна.
— Давай, — она переложила стопку книг и села на диван.
Порывшись в коробке, я достала оттуда бокал, распаковала его и сполоснула под краном, прежде чем щедро плеснуть вина. Зачем она пришла? Она не выглядела так, будто собиралась вонзить в меня нож, наоборот, казалась необычайно спокойной. Но внешность могла вводить в заблуждение.
Я взяла собственный бокал и наполнила его до краев.
— Ты не была в суде на разбирательстве по поводу смерти Эмили.
Она вздрогнула, делая глоток.
— Не смогла. Мама пошла вместо меня.
— Да, мне показалось, что я видела женщину, которая могла бы быть твоей мамой. С такими же голубыми глазами.
Наташа кивнула.
— Я рада, что не осталось ничего, что можно похоронить. Я бы не выдержала похорон, только не вместе с семьей Ника. Мы и так слишком долго за нее сражались.
— Ты не ходила на похороны?
Я и сама не ходила, но мне рассказывали, что это было очень пышное и душещипательное мероприятие.
Наташа скривилась в отвращении, совсем как Эмили, когда я заставляла ее съесть то, что ей не нравилось.
— Нет, мы с мамой устроили собственные поминки.
Я вспомнила те ужасные дни после аварии. По всему Интернету были выложены видео взрывающихся и полыхающих машин, полицейских, собирающих в ведро пепел. Спасательные службы никогда еще не видели подобного. Доказать, что Эмили была в машине, смогли, только когда проверили записи дорожной камеры наблюдения на ближайшей заправке. Среди них нашлись размытые кадры, на которых мы трое стояли в очереди в «Макдоналдс», а через несколько минут выходили оттуда. Эмили держала Ники за руку, а я шла впереди, сжимая ее «Хэппи Мил». Меня удивило, что никто не обратил внимания на нервное выражение моего лица.
— Ты видела Ника? — спросила Наташа.
Я хохотнула.
— Я? Нет. Ни разу. Никогда больше не желаю его видеть. Хейли, конечно, в ярости. Говорит, что я бросила его в трудный час. Бросила всю семью после всего, что они для меня сделали… Я сказала ей, что мне тяжело, что я не могу сейчас его видеть, но, похоже, я просто эгоистичная сука. Мы больше не подруги, что меня устраивает. Не хочу больше иметь ничего общего с Уоррингтонами.
— Ты ей не рассказала?
Я фыркнула, глотнув вина.
— О чем? О том, что я собиралась предать ее брата и разрушить его мечты? Ни за что.
Она понимающе кивнула.
— Спасибо, что не сказала полиции. О том, что мы планировали встретиться.
На миг я представила, как она ждет на парковке отеля, смотрит на часы и гадает, что случилось. Слушала ли она радио в машине и таким образом узнала об аварии? Сначала она, наверное, предположила, что мы просто застряли в пробке, которая растянулась на несколько километров. А через несколько часов начала опасаться худшего. Как долго она ждала? И в какой момент поняла, что мы были в самом эпицентре трагедии? Мне хотелось спросить, но я решила, что это будет не слишком тактично.
— Все и так было плохо, — сказала я. — Не хотелось запутывать полицию. Но главное, я не хотела, чтобы семья Ники узнала. Они бы обвинили во всем нас. Тебя.
— Да, спасибо, что промолчала, — сказала она, делая глоток холодного вина, которое заставило ее слегка поморщиться.
— Не благодари. Тебе не за что меня благодарить. Удивлена, что ты не плеснула мне в лицо кислотой.
— Ну да, не плеснула.
Я опустилась на колени на ковре и подняла кувшин из голубого стекла. Это был подарок на свадьбу, не помню, от кого. С ним в комплекте шли высокие бокалы, но за долгие годы они все перебились, один за другим. Мне нравился насыщенный цвет стекла, его гладкая матовая поверхность. Я оторвала кусок упаковочной пленки и завернула в нее кувшин.
— Зачем ты пришла, Наташа?
Она отпила глоток. Ее губы блестели от вина.
— Я уезжаю. Начинаю новую жизнь. Мама едет со мной. Она думает, что за мной нужно приглядывать, и, скорее всего, права. Я не хочу, чтобы семья Ника узнала, где я. Пока он в коме, я в безопасности, но если он очнется…
— То что? Что еще он может тебе сделать? Почему ты так его боишься?
Она что-то от меня скрывала, но я не могла понять, что именно.
— Поверь мне, Джен, — сказала она. — Нам обеим нужно опасаться за свою жизнь. На твоем месте я бы уехала куда-нибудь, где семья тебя не найдет.
— Почему?
— Не могу больше ничего сказать, тебе придется поверить мне на слово, — она достала из сумки сложенный листок бумаги. — Я очень долго об этом думала. Надеюсь, поступаю правильно. Мама думает, что я с ума сошла, но, мне кажется, я могу тебе доверять… Я же могу, правда? — Ее большие голубые глаза заглянули мне в самую душу.
— Абсолютно, — сказала я, чувствуя себя маленькой и смиренной. Но это действительно была правда. Она могла бы доверить мне свою жизнь.
Наташа протянула листок.
— Это мой новый адрес. Пожалуйста, не показывай никому и держи в безопасном месте. Когда найдешь себе жилье, напиши и дай знать. Я сделаю то же самое, если перееду. Так мы сможем друг за другом приглядывать. Если одна из нас узнает, что Ник очнулся, она должна поднять тревогу. Но в остальных случаях я не хочу никаких контактов, слышишь? Не хочу тебя больше видеть.
Я почувствовала, что краснею.
— Понимаю и не виню тебя. Я… я сделаю, как ты скажешь.
— И будь осторожна, Джен. Если Ник когда-либо очнется, ты окажешься в такой же опасности, как и я. Запомни это.
— Я это заслужила, — ответила я, потупившись.
Синий кувшин у меня на коленях давил своей тяжестью. Я решила, что избавлюсь от всех вещей из прошлой жизни. Отдам в благотворительный магазин.
Наташа соскользнула с дивана и опустилась рядом со мной на ковер.
— Нет-нет, это неправда. Ты осознала, что поступала неправильно. Опомнилась и попыталась все исправить. Это важно.
— Но слишком поздно. Я с самого начала не должна была принимать в этом участия. Это был гнусный план. Не понимаю, почему я никогда не видела Ники таким, какой он есть.
— Ты хотела ребенка, я это понимаю, — она положила руку мне на колено. — Это неотступное желание иметь ребенка сводит женщин с ума, заставляет воровать детей из роддома или из колясок. Ты поступила ужасно, но я тебя прощаю.
— Не стоит, — резко ответила я. — Я тебе не позволю.
Наташа улыбнулась.
— Но это мое прощение, ты не можешь решать, могу я тебе его дать или нет.
— Но я его не желаю, — ответила я. — Как не желаю всех этих вещей. Как не желаю жить.
Я открываю глаза и тянусь к мобильному. Без четверти три. Черт! Я опаздываю. Вскакиваю с кровати и бегу в ванную, где быстро умываюсь и провожу расческой по волосам. Во рту гадкий привкус, я чувствую, что от меня пахнет джином. Быстро чищу зубы и промываю рот теплой водой из-под крана. Выгляжу ужасно, но краситься некогда. Да и какая разница, как я выгляжу?
Спуск в ущелье крут: каменистая тропа с высокими деревьями по обочине прорезана прямо в скале. Добравшись до набережной, я поворачиваю налево, в сторону кафе. Пляж стал еще более пустынным, чем утром. Пока я иду, солнце припекает мне спину, голова болит от голода. Я не хочу, чтобы Наташа подумала, будто я не сдержала обещание, поэтому прибавляю шагу, проходя мимо длинных рядов деревянных пляжных домиков, выкрашенных в разные веселые цвета.
Я могла бы здесь жить, думаю я. Кажется, будто здесь безопасно, никто не проявляет любопытства. Но я не могу поселиться так близко от Наташи: ей это совсем не понравится. Может быть, где-нибудь дальше на побережье? В Девоне или даже в Корнуолле. В моей жизни было столько уродства, что мне необходимо немного природной красоты. Но вряд ли в западной стороне для меня найдется работа. Лучше податься на север, в большой город. В Манчестер например. Проще затеряться среди толпы.
Море справа от меня. Сейчас отлив, и мокрый песок блестит в лучах послеполуденного солнца. Слева надо мной парят скалы. Я вижу покачивающиеся головы идущих наверху по дорожке людей, но, если их не считать, я здесь одна. Впереди показывается кафе.
Внезапно меня охватывает отчаянное желание увидеть Наташу. Мне хочется сказать ей, что со мной все будет в порядке. Что я понимаю: я должна жить дальше в наказание себе, должна каждый день смотреть в зеркало и вспоминать о том, что натворила. Пусть я в сознании, пусть могу говорить, могу шевелить руками и ногами, но в остальном я так же скована, как и Ники. И так и должно быть. Но разница между мной и Ники в том, что я еще могу сделать что-то хорошее. Я никогда не смогу исправить зло, которое совершила, но все же это лучше, чем ничего. Не знаю, что именно хорошего можно сделать, но я выясню.
Я дохожу до кафе и останавливаюсь на покрытых песком бетонных ступенях, ведущих вниз, к пляжу. Уже десять минут четвертого, Наташи не видно. Я надеюсь, она не махнула на меня рукой. Оборачиваюсь к кафе, но на таком расстоянии не разглядеть, что там внутри. Может, стоит зайти и спросить? Нет, я просто подожду. Она, наверное, убирается, надевает куртку.
Снова повернувшись к морю, я любуюсь идиллической картиной. Впереди ходит у края воды маленькая семья: двое взрослых и ребенок. Штаны заправлены в резиновые сапоги, непромокаемые куртки распахнуты. Ребенок бегает между ног взрослых, и ветерок доносит до меня звонкий смех. Они выглядят такими счастливыми, когда играют вместе. Наслаждаются простыми радостями. Подбирают камни и бросают в воду.
Глаза щиплет от слез. Именно этого я всегда хотела. Ребенка от моего мужа. Почему это было так трудно? Почему, если не было никаких проблем с медицинской точки зрения, я не могла с этим справиться? Может быть, это карма, наказание за какое-нибудь зверство, которое я совершила в прошлой жизни? А может, мне просто не повезло.
Женщина поворачивает голову и машет в моем направлении. Я оглядываюсь, решив, что она машет кому-то у меня за спиной, но вокруг никого нет. Может, она просто проявляет дружелюбие? Стоит ли мне помахать в ответ?
Женщина поднимает ребенка, девочку, и с ней на руках направляется ко мне. Приближаясь, она что-то говорит и показывает на меня. Малышка вырывается из рук матери, с ноги падает сапог.
Это Наташа. И — боже! Это Эмили.
Глава 43
Я затормозила буквально в метре от фуры. Она остановилась, но другие машины все еще двигались; по соседней полосе пронесся красный вихрь, летящий в сторону перегородившей дорогу фуры. Я закрыла глаза, ожидая, что вот-вот в меня кто-то врежется сзади. Вокруг все гудело, визжали тормоза; «Фиеста» закачалась, когда мимо пронеслась машина, свернувшая на аварийную полосу.
Все, о чем я могла думать, — это Эмили. Уцелела ли машина Джен, уехала ли дальше, не зная, что позади? Или она лежит за барьером из брезента и металла, перегородившим мне обзор? Автомобили позади меня продолжали тормозить, я слышала скрежет и звуки столкновений. Вылезать из машины было опасно, но это не имело значения. Я должна была выяснить, цела ли моя дочь.
Вдоль разделительного барьера я побежала к сложившейся пополам фуре. Я словно ступила в ад. Повсюду были разбросаны легковушки, фургоны, грузовики, сцепившиеся друг с другом, искореженные. Несколько машин — девять или десять — сбились в гигантскую металлическую змею. Сложно было различить, где заканчивалась одна машина и начиналась другая. В таком месиве не могло остаться выживших.
Люди звали на помощь, колотили в двери, пытались выбраться наружу. Другие вытаскивали тела из окон на асфальт. Я бежала между комками металла, осколками лобового стекла и тем, что напоминало груды тряпок. Бежала мимо шатающихся людей, чьи лица и одежда были вымазаны кровью, мимо людей, сидящих на земле среди битого стекла, схватившись за голову. Впоследствии я все это вспомнила, но в тот момент ничего не видела. Невозможно описать весь хаос тех первых мгновений, образы настолько страшные, что я не могла воспринимать их все одновременно. А теперь не могу выбросить их из головы.
Мой мозг был сосредоточен только на поисках Эмили. Я стала звать ее по имени, но мой зов потонул в шуме машин, несущихся в противоположную сторону, потерялся на фоне плачущих, стонущих, орущих в телефоны людей.
Мое сердце остановилось, когда я увидела машину Джен. Она была в первых рядах этой мясорубки, лежала поперек полосы; левую сторону смяло джипом, правая каким-то чудом уцелела, но рядом находился бензовоз. Этот бензовоз пробил разделительный барьер, а позади него была сложившаяся пополам фура. Мои колени стали ватными, я не могла дышать. Но каким-то образом все же добралась до машины и распахнула заднюю дверь.
Лицо обдало дымом, я отшатнулась. Поначалу почти ничего не было видно. Джен обмякла, уткнувшись в окровавленную подушку безопасности. Она не шевелилась. Тело Ника было странно искривлено, словно у сломанной куклы, лицо перекосило, глаза смотрели немигающим взглядом. Я подумала, что он мертв, но затем его глаза вспыхнули. Это был всего лишь крошечный огонек, но я поняла, что он означал. Ник узнал меня.
Ужасно воняло бензином, и с каждой секундой запах становился сильнее. Я залезла внутрь и на ощупь нашла ремень Эмили. Она не издавала ни звука, но когда я стала возиться с застежкой, тихонько застонала, и мое сердце в надежде подпрыгнуло. Дым был густым и черным. Запах бензина забил мне нос, от него плыло в голове. Нужно было скорее выбираться, пока машина не взорвалась.
Я сдернула с нее ремни и, вытащив наружу, крепко прижала к груди. Я не хотела, чтобы кто-нибудь видел меня с ней. Даже в такой экстремальной ситуации я поняла, что мне предоставился шанс на побег. Я обогнула машину, потом протиснулась мимо бензовоза, горячего, словно кипящий чайник. Люди кричали друг другу убираться оттуда, тащили жертв к обочине. Я промчалась мимо них, прижимая Эмили лицом к груди. Мои легкие так болели, что казалось, будто они сейчас взорвутся. Я добралась до маминой «Фиесты» с другой стороны от фуры. Бросила Эмили на заднее сиденье и накрыла своим телом. Тогда-то она и заплакала.
— Все в порядке, мама здесь, мама здесь, — я погладила ее по лбу, как тогда, когда она не могла уснуть. В ее волосах чернела копоть и блестели крошечные осколки стекла.
Люди выходили из машин и стояли, глядя на разрушение. Пробка позади меня растянулась, насколько хватало глаз, а на противоположной стороне движение практически застыло, из окон стали высовываться любопытные зеваки. До меня донеслись отдаленные звуки сирен. Как же они доберутся сюда? Вся аварийная полоса была занята машинами, а через завалы было не пробиться.
Творилось что-то неладное. Люди с перепуганными лицами стали отбегать от фуры, что-то крича друг другу. Я осталась в машине, сжимая Эмили, с ужасом глядя, как из задней части фуры выстрелил язык пламени и начал стремительно пожирать ее брезентовые борта. Через несколько секунд одна сторона фуры была целиком охвачена ярким оранжевым пламенем. Огненный шар долетел до бензовоза. Раздался ужасный грохот, словно взорвалась бомба, и огонь поглотил все. Запах был просто чудовищным. Повсюду раздавались новые взрывы, и по ту сторону фуры поднялась густая завеса черного дыма.
Я знала, что машина Джен рядом с бензовозом, она тоже должна была загореться. Я не знала, вытащили ли их, но была уверена, что они погибли. Мой желудок всколыхнулся, когда я представила их горящую плоть, рассыпающиеся пеплом кости, их предсмертные крики, поднимающиеся к почерневшему небу.
Вой сирен раздавался со всех сторон. Я видела, как полиция, пожарные и скорая помощь пробираются через затор позади, слышала, как они гудят на перекрывшие аварийную полосу машины, чтобы те дали проехать. Пока вокруг вспыхивали синие мигалки, пока взрывались и загорались все новые автомобили, я вместе с Эмили оставалась в машине. Это было похоже на последствия террористической атаки, где-то в Сирии или Афганистане. События, какие видишь только по телевизору, потому что они происходят где-то за тридевять земель.
Мы оставались в машине… не знаю, как долго, — по меньшей мере несколько часов. Противоположную сторону шоссе перекрыли, и пожарные убрали разделительный барьер в двух местах, чтобы мы могли выехать и примерно через километр вернуться на свою полосу. Пока мы проезжали мимо на почтительной скорости, выдававшей все наше потрясение и благодарность Богу, я не могла не разглядывать разрушения. Сцепившиеся в змею машины превратились в черный дымящийся скелет. Все, что находилось рядом с бензовозом, сгорело дотла.
Если раньше я обещала себе, что не стану впутывать маму в наш побег, то после произошедшего единственное, чего мне хотелось, — это отвезти Эмили домой, где она будет в безопасности. Вся дрожа от потрясения, я не могла ехать быстрее 30 км/ч. Эмили заснула на заднем сиденье, на боку, обернутая ремнями безопасности и подпертая моей сумкой. Каждый раз, когда приходилось останавливаться на светофоре, я впадала в панику при мысли о том, что кто-нибудь заглянет в машину. Я боялась, что меня остановят полицейские и поймут, что я еду без прав; боялась, что у меня заберут Эмили.
Но наконец я добралась. Остановилась у маминого дома, осторожно вынула Эмили из машины, занесла внутрь и положила на диван.
— Как ты ее нашла? — спросила мама.
Я стала рассказывать ей об аварии, но она все уже знала из десятичасовых новостей. По ее словам, столкнулись почти тридцать машин. Погибли двое, и ожидалось, что это число будет расти. Десятки людей получили ранения, некоторые — довольно тяжелые. Однако причину аварии до сих пор не выяснили, хотя на месте происшествия работали эксперты и полиция просила свидетелей заявить о себе.
Мама налила мне бренди, одновременно расхваливая за смелость и отчитывая за глупость. Почему я не сказала ей, что еду за Эмили? «Я бы тебя отвезла», — повторяла она. Чудо, что я сама не устроила аварию.
На следующее утро, когда мы завтракали, в новостях передали, что, по данным полиции, погибли трое взрослых и один двухлетний ребенок, но их гибель пока не подтверждена, и имена предадут огласке только после того, как с полицией свяжутся ближайшие родственники. Я без конца смотрела новости, полная все нарастающего сочувствия к жертвам, но на этом выпуске мои эмоции зашкалило.
— Двухлетний ребенок, как ужасно, — сказала мама, которая в тот момент уговаривала меня что-нибудь съесть. Потом она застыла с ножом для масла в руке. — Они ведь не имеют в виду Эмили?
— Не знаю, — ответила я. — Может, и ее. Но только Ник с Джен знали, что она была в машине.
Мама прищелкнула языком.
— Это означает, что по крайней мере один из них выжил.
— Да… — я мысленно взмолилась, чтобы это была Джен, а не Ник.
— Ну что ж, — сказала мама. — Тогда тебе лучше, не откладывая, позвонить в полицию и дать им знать, что она жива.
Я не ответила. Мысли жужжали у меня в голове. Как только мама ушла на работу, я позвонила Джен, но ее мобильный был недоступен. Я не оставила сообщения. Мне нужно было все обдумать, прежде чем действовать. Прежде чем со мной свяжется полиция.
Следователь позвонил после девяти, извиняясь за звонок. Сказал, что заходил по моему домашнему адресу, чтобы поговорить лично, но дверь никто не открыл, и соседи сказали, что дом уже несколько недель пустует.
У него были для меня очень печальные известия, которые он предпочел бы передать при встрече, но я настояла, чтобы он рассказал по телефону. Голос бедняги дрожал, когда он сообщил мне, что мой муж попал во вчерашнее ДТП на трассе М25. Он получил тяжелые повреждения и находится в коме. Его бывшая жена Дженнифер Уоррингтон, которая была за рулем, попала в больницу; ей делают операцию, и врачи прогнозируют полное выздоровление. Она сообщила полиции, что моя дочь Эмили в момент взрыва также находилась в машине.
Пока он говорил, я подняла глаза к потолку и представила Эмили в комнате на втором этаже — не черную и обугленную, а живую и сладко спящую на моей кровати. У меня появился шанс обрести свободу, жить без страха перед тем, что в любую минуту Ник придет и заберет ее.
Полицейский воспринял мое молчание как признак шока. Предложил прислать кого-нибудь присмотреть за мной, пока не появятся друзья или родные.
— Я лучше побуду одна, — ответила я.
— Нельзя так делать, Таша, — заявила мама, когда вернулась домой и я рассказала ей, что не призналась в том, что Эмили у меня. — Это незаконно. Тебя вычислят. Эксперты поймут, что ее не было в машине, когда та взорвалась.
Весь день я строила планы, обшарила весь Интернет в поисках схожих ситуаций, просчитала все свои шансы. Мама, конечно, была права: после пожара практически всегда остаются какие-то останки. Но если огонь был слишком сильный и горел слишком долго, их чрезвычайно сложно найти.
— Там был хаос, — ответила я. — Вряд ли кто-то видел, как я вытаскиваю ее из машины. Джен сказала полиции, что она точно была там, так что если это докажут, но тело не найдут, то коронеру придется заключить, что она погибла при взрыве. Пусть ее просто объявят погибшей, этого достаточно.
Мама достала сигареты.
— Поверить не могу, что мы это обсуждаем. Ты не можешь так поступить, тебя поймают. Кто-нибудь обнаружит, что она жива.
Но я уже все продумала.
— Нет, если я ее спрячу, — ответила я. — Уедем куда-нибудь, сменим имена, начнем новую жизнь. Я пойду на все, лишь бы не дать Нику до нее добраться.
— Он все равно, наверное, не выживет, — отмахнулась она.
— А что, если выживет? Он видел меня, мам. Он видел, как я ее вытаскивала. Он будет преследовать меня, использует все свои возможности, все деньги, чтобы забрать ее. Я не позволю этому случиться. Никогда больше. Я знаю, что поступаю незаконно, но мне плевать. Я рискну.
Мама обняла меня и притянула к груди. Повисла долгая тишина, в которой я почти слышала, как крутятся шестеренки у нее в мозгу.
— Ты ни за что не справишься одна, — наконец сказала она. — Но если мы займемся этим вместе… Если я увезу Эмили куда-нибудь, пока все не успокоится… Не знаю, может быть, в Борнмут…
Я подняла голову и посмотрела ей в глаза.
— Правда, мам? Ты сделаешь это для нас? А как же твоя работа, дом?
Она улыбнулась.
— Знаешь, я всегда хотела жить у моря.
Глава 44
Наманикюренные ногти Хейли блестят в свете настольной лампы, точно крошечные розовые рыбки. Она проводит рукой мне по лбу и со словами: «Так-то лучше» — садится обратно в бордовое пластмассовое кресло. Я понятия не имею, что не так с моим лицом. Волосок? Капелька пота? Возможно, оно просто просится, чтобы его почесали.
Хейли достает из сумки журнал и принимается его листать, то и дело переводя взгляд на меня и посылая сочувственную улыбку. Не поймите неправильно, я благодарен за то, что она меня навещает. Путь из Бристоля до больницы не близок, а ей нужно заниматься детьми, особенно малышом Итаном. Родители приходят раз в неделю. Садятся у моей кровати и разговаривают обо мне так, будто я все еще в коме и ничего не слышу. Говорят, что я осунулся, что мне нужен свежий воздух. Задаются вопросом, чувствую ли я боль, несмотря на все препараты.
Сны намного лучше, чем эта кошмарная жизнь. Во сне я могу встать с кровати и бегать по коридорам в пижаме. Могу сам есть и расчесываться, сам мыть себе задницу. Во сне я читаю газету и обсуждаю политику с медсестрами. Эмили, пританцовывая, заходит в комнату, и мы поем детские песенки. Играем в карты, идем гулять в больничный сад и устраиваем прятки среди деревьев. Есть ли в здешнем саду деревья? Я не знаю. Я никогда не покидаю комнаты.
Интересно, где она сейчас? Моя милая Эмили. В какие игры играет с Наташей? О ней почти не говорят, а если и произносят ее имя, то только полушепотом в углу палаты, где, как им кажется, я их не услышу. У Хейли делается понурое лицо, мать начинает плакать. Они говорят о ней в прошедшем времени, будто она умерла. Поначалу я был в замешательстве, но потом все стало ясно. Видит бог, я достаточно времени пролежал здесь, подобно живому трупу, чтобы во всем разобраться.
Это огромный ментальный пазл из тысячи деталей. Когда-то мы всей семьей на Рождество собирали большие пазлы. Мать высыпала детали на карточный стол, и каждый, кто проходил мимо, собирал кусочек. Мне нравилось собирать от углов к центру. Хейли, наоборот, сразу начинала с середины и двигалась к краю. Зачастую это были репродукции картин великих художников: «Подсолнухи» Ван Гога или «Натюрморт с корзиной яблок» Сезанна. Но нас никогда не интересовало само изображение: удовольствие доставлял процесс. Мы с Хейли даже дрались за то, кто поставит последнюю деталь.
Пазл в моей голове совсем не похож на те, что мы собирали на Рождество. Это не застывшее изображение, оно движется, как кино, как документальный фильм из миллиардов деформированных пикселей. Там есть и диалог. Поначалу я слышал только какие-то звуки, потом отдельные слова, потом фразы, но теперь могу проиграть разговоры между всеми персонажами.
Для начала я собираю фон. Небо и общий пейзаж, купы деревьев и кустов, серо-зеленые от загрязнения в воздухе. К сожалению, все эти фрагменты выглядят почти одинаково, но пока не закончишь эти большие куски фона, нельзя перейти к мелочам. А дьявол в мелочах, как говаривал мой адвокат. Я всегда занимался сюжетом в целом, декорации за меня прописывали те, кто менее талантлив, но теперь мне некому помочь. И вот, через несколько месяцев моего лежания здесь, в течение которых я мысленно складывал свой документальный пазл (неужели я только что изобрел новый жанр?), финальная версия готова. Это увлекательный личный взгляд на причину одной из самых страшных аварий в истории автомобилизма, фильм, который потянет на премию BAFTA, не менее. Но самое главное, это экранизация реальной истории похищения. Позвольте, я вам расскажу.
Итак, у нас есть главный герой. Немного за сорок, но выглядит на тридцать пять, хорош собой, ухоженный, все волосы на месте. Он едет по автомагистрали вместе с бывшей женой и дочерью от второго брака. Вот только бывшая жена на самом деле больше не бывшая, потому что они снова вместе. Представьте Ричарда Бертона и Элизабет Тейлор: не могут ужиться, не могут жить друг без друга. Ну, вы поняли. Это любовная история XXI века. Сказание о людях и их запутанных жизнях.
Как я уже сказал, они едут по магистрали, по М25, в Хитроу. В Канаде их ожидает новая жизнь. Знаю, о чем вы подумали: Канада не самое гламурное место назначения — если хотите, давайте сменим. Пусть будет Лос-Анджелес или Нью-Йорк, мне без разницы. Пусть будет гребаный Пекин, если китайцы захотят спонсировать. Или Москва. Место назначения не имеет значения; важно только предвкушение, эмоциональное воодушевление. У нас тут новое начинание, осуществление мечты всей жизни, влюбленная пара с прекрасной маленькой девочкой, которые направляются в землю обетованную, и все наконец идет по плану. Уловили?
Наш герой чувствует себя хорошо, несмотря на ужасные травмы, нанесенные ему второй женой. Она, кстати, настоящая мегера, агрессивная, буйная. Наш герой отчаянно стремится увезти дочь подальше от этой психопатки, пока она не причинила еще больше вреда, и опасается, как бы она не выбила судебное распоряжение, запрещающее ему вывоз Эмили (имя ребенка) за границу. Опасения не слишком обоснованы, потому что вряд ли у нее хватит смелости, но все равно он вздохнет спокойно, только когда они пройдут паспортный контроль и окажутся в самолете.
Машину ведет бывшая жена, нынешняя любовница. Давайте пока назовем ее Джен — имена можно поменять, если вам не нравится. Она едет так, будто куда-то опаздывает, что сбивает его с толку, потому что самолет только завтра и они не ограничены во времени. Он отмечает, как побелели костяшки ее пальцев, сжимающих руль, но не придает этому значения. Все его мысли сосредоточены на Канаде (или любой другой локации). Он ждет не дождется, когда они приедут в отель и он сможет принять душ, заказать холодного пива. Путь из Озерного края был неблизок, и действие обезболивающего успело выветриться.
Так вот, представьте, как они едут в своей серебристой «Мазде», лавируя в транспортном потоке, подъезжая вплотную к другим машинам и мигая фарами, чтобы им уступили дорогу. На М25 не так легко превысить скорость, но Джен, черт возьми, почти удается. А потом они оказываются позади грузовика на средней полосе, и ей приходится ехать медленнее.
Наш герой невзначай бросает взгляд на соседнюю полосу, чувствуя собственное превосходство, как человек, чья машина быстрее и лучше выглядит. И думает: «Чтоб меня, та женщина в старой задрипанной «Фиесте» похожа на мою суку-жену». Он посылает ей в окно враждебный взгляд, просто так, ради удовольствия.
Она смотрит на него в ответ. Их взгляды встречаются, и она отшатывается, будто ее ударили в грудь. Это поворотный момент. Когда он понимает, что она и есть его сука-жена. Здесь можно остановить кадр или, наоборот, очень быстро приблизить, я не знаю, я же не режиссер, но вы понимаете, о чем я. Это важный момент.
«Фиеста» остается позади, но его мысли все еще мечутся. Какого хрена она здесь делает, почему едет на какой-то незнакомой машине, одна, по тому же отрезку магистрали, в то же самое время? Неужели бывают такие совпадения? Вряд ли.
— В чем дело? — спрашивает Джен. По голосу слышно, что она нервничает. Ее самообладание висит на нитке — дерни, и та оборвется.
— Наташа! — кричит наш герой, размахивая руками. — Там Наташа!
— О чем ты? — Она прибавляет газу, глядя прямо вперед, на дорогу, не осмеливаясь повернуться к нему. Пытается скрыть панику, но он видит ее страх по белкам ее глаз, чует его.
— Наташа! В той машине, за рулем!
— Не неси чепухи. Она не умеет водить.
— Она умыкнула мой гребаный «Рэндж Ровер», — огрызается он. (Забыл упомянуть, она не только буйная, но еще и воровка. И ездит без прав.)
Его руки костенеют от гнева, ладони сжимаются в круглые твердые кулаки. Джен бросает встревоженный взгляд в зеркало заднего вида, и в этот самый миг герой понимает, что женщины сговорились против него. Понимание приходит за долю секунды. Теперь он все знает.
— Останови машину.
— Что?
— Останови машину. Живо. Я поведу.
— Но, Ники… тебе нельзя…
— Останавливай, мать твою!
— Нет! Не глупи. Успокойся!
Он хватает за руль, и машина виляет влево. Кажется, кто-то давит на гудок, и Джен, дернув за руль, возвращает их на свою полосу.
— Хватит! Отвали! — она больно бьет его локтем, но он не отпускает.
— Я знаю, что вы задумали, — вы ведь сговорились, так?
— Пусти! Ты же нас убьешь!
— Где ты собиралась передать Эмили? В отеле? В аэропорту?
Раздается громкий скрежет, когда они задевают первый грузовик. Машина отскакивает и летит на соседнюю полосу, точно игрушка по скользкому полу. Дальше начинается нечто несусветное. Все вокруг тормозят или пытаются свернуть в сторону, но все равно сталкиваются друг с другом, как машинки в парке аттракционов. Слышны визг тормозов, звуки ударов, грохот. Какая-то машина переворачивается в замедленной съемке, в воздухе пролетает тряпичная кукла в человеческий рост.
Ну, вы представляете. Мы говорим о разрушении, пылающей преисподней, взрывах. Знаю, звучит слишком дорого, но многое можно сделать с помощью спецэффектов и анимации.
После, когда все успокаивается, наступает момент тишины. Неподвижности. Лицо нашего героя погружено во что-то мягкое. Он открывает глаза, и ему кажется, будто он лежит на облаке. Он чувствует запах бензина: тот проникает через его ноздри прямо в голову. Машина наполняется дымом.
Мы показываем его лицо крупным планом, когда он поворачивает голову. Потом переходим к противоположной камере и показываем, что видит он. Он смотрит на Наташу. Она стоит, глядя на него в ответ холодными, полными ненависти глазами. Снова переключаемся на героя. Он в смятении, теряет сознание. Настоящая ли она или кошмарное видение? Нет, настоящая. Она здесь и собирается украсть его дочь. Он пытается схватить ее, но не может поднять руку. Его сознание расплывается. Последнее, что он видит перед тем, как погрузиться в темноту, — это то, как Наташа залезает на заднее сидение и начинает возиться с ремнями Эмили.
В следующей сцене он, уже парализованный, лежит в больнице. Бабочка, булавка, стеклянный колпак — понимаете, о чем я?
Иногда мне снится, что мы снова дома. Я ползаю на четвереньках по гостиной с Эмили на спине, изображая лошадку. Или уже вечер, и я несу ее на плечах купаться. Наполняю ванну и сажаю туда Эмили. Часто там присутствует и Наташа: она прислоняется к дверной раме, смотрит, как мы играем, и смеется, когда Эмили измазывает мне лицо пеной. Меня бесит, что она вторгается в мои сны и выглядит при этом такой счастливой, совсем как дома, в моем доме. Она все портит.
Мне отчаянно хочется показать Хейли мой фильм-пазл. Или просто рассказать ей мою историю. Но я не могу донести слова из мозга до рта. Я слышал разговор врачей с моими родителями. Мой мозг заново восстанавливает все нейронные связи, будто меняет проводку в старом доме, — это сложное дело, и закончится оно нескоро. А может, вообще никогда. Но я надеюсь, что однажды щелкнет магический включатель, и — вуаля! — я открою рот и заговорю. Польются восхитительные слова. Длинные гладкие фразы. Изящно сформулированные абзацы, целые страницы правды.
И как только Хейли узнает, она все исправит, в этом я не сомневаюсь. Она моя младшая сестричка, она захочет мести и справедливости так же сильно, как того хочу я, а может, и сильнее. Хейли выследит Джен с Наташей и уничтожит их обеих. Она найдет Эмили и приведет ее назад ко мне.
Все, что мне нужно, — это сказать лишь слово.