Однако верно и другое. Он написал это сам и не мог ошибиться: запрет фекалиям двигаться внутри тела маскирует бессознательное желание отсрочить удовольствие от испражнения, похожее на короткий оргазм. Но, к сожалению, тратить деньги после того, как ты их копил, чувствуя при этом наслаждение тем, что получаешь от них наслаждение, — привилегия немногих, таких как он. Использовать деньги для удовольствия — значит верно оценивать их, а в случае с курением это одна из первоочередных потребностей. Если ракушка или любой другой вогнутый предмет означает влагалище, то сходство сигары по форме с фаллусом еще более явное, но сомнительно, что удовольствие от сосания сигары имеет какое-нибудь отношение к гомосексуальным наклонностям. Это подтверждается тем, какое сильное вожделение может пробуждать и излучать женщина с сигарой во рту.
У папы об этом будет уместно молчать.
Закрывая окно, он заметил нескольких комаров, которые казались неподвижными черными пятнами на стене. Эти крошечные убийцы, разносчики малярии, проникли сюда бесшумно, иначе он услышал бы раньше их жужжание, если только его слух не ослаб. Фрейд сейчас же зажег ароматные палочки «Рацция» и поставил две перед окном и столько же по бокам кровати, надеясь, что они сдержат обещание, которое давали за них рекламные объявления во всех газетах. В Вене эти малочисленные комары не разносили лихорадок, но в Риме, который окружен болотами и топями, возможно все. Рим, если хорошо подумать, просто город возможностей.
Здесь действительно могло случиться все, и это подтвердилось, как только Фрейд вошел в зал. Он оказался лицом к лицу с Чезаре Ломброзо, слава которого была ему известна.
— Дорогой доктор! Для меня удовольствие познакомиться с вами, — сказал итальянец.
— Я тоже очень рад знакомству, — ответил Фрейд, — и совершенно не предполагал…
На середине фразы Ломброзо внезапно продолжил свой разговор с папой, и Фрейд не стал ее договаривать. Он будет ужинать вместе с изобретателем полиграфа. Это совсем не приятный сюрприз, хотя и не выходящий за рамки приличий. И неприятен он не только из-за очков в металлической оправе и внушительной бородки-эспаньолки Ломброзо. Сам Фрейд тоже носит бороду и очки, но не с таким чванством.
Недовольство австрийского доктора не прошло и за столом, хотя Лев Тринадцатый всеми возможными способами старался заставить двух ученых беседовать или спорить между собой. Фрейду не нравилось поведение коллеги-итальянца, чьими сочинениями он восхищался. Ломброзо вел себя как единственный петух в курятнике, папа выступал в роли птицевода, а Фрейд не имел ни малейшего намерения брать на себя роль курицы.
Уже первые слова рассердили Фрейда. «Дорогой» без добавления фамилии! Это типично итальянская манера обращаться к человеку: с виду откровенная сердечность, а на самом деле утверждение своего превосходства — по уровню доходов, культуре или известности.
А вот папа, кажется, веселился почти по-детски. Он спрашивал у обоих своих сотрапезников мнение о чем-нибудь, перепрыгивая с темы на тему, и темы были совершенно разные. С нового изобразительного искусства, движущихся картин, он переключался на беспроволочный телеграф, в создание которого как раз в эти дни вносил большой вклад гениальный итальянец доктор Маркони.
— Вы не думаете, что эти новинки, плоды нового модернистского века, могут отвлечь человека от поиска истины внутри себя?
Фрейд поднял палец, готовясь возразить, но тут вмешался Ломброзо:
— Несомненно, да. В этом виноват неконтролируемый прогресс. В мое время, вернее, в наше время, ваше святейшество, — тут Ломброзо подмигнул папе, — наука подчинялась морали, а не мораль науке.
Фрейд предпочел промолчать. В конце ужина итальянский врач, возможно, под влиянием прохладного вина, которое ему постоянно наливал лакей, сказал, что Чезаре только его псевдоним, а настоящее его имя Марко Эзекиа. И добавил, что он, как его знаменитый коллега, по происхождению еврей, но, да простит его папа вдвойне, полностью атеист. А потом взглянул на Фрейда, и это был единственный момент, когда они оба почувствовали себя сообщниками. В Риме, в Ватикане, в присутствии представителя Христа на земле два еврея, к тому же атеисты, были как две громоздкие фасолины на блюде с чечевицей.
Лев Тринадцатый не смутился и, воспользовавшись наступившей тишиной, велел подать себе папку из красного сафьяна.
— Мне бы хотелось, чтобы вы взглянули на эти фотографии, — обратился он к Ломброзо, глядя на Фрейда. — У меня есть маленькая страсть коллекционировать изображения лиц, и я составляю из них картотеку. Мне бы очень хотелось узнать ваше мнение о чертах лица этих людей. О вас, профессор, говорят много хорошего: уверяют, что вы за одно мгновение можете распознать преступника, а мне совершенно не хочется хранить в моем маленьком собрании лицо какого-нибудь подобия демона. Могу я воспользоваться вашим великодушием и вашими познаниями?
И папа положил перед Ломброзо фотографии как раз тех трех кардиналов, проверить которых методом психоанализа был вызван венский медик! Глаза Льва превратились в щелки; губы, и так уже тонкие, еще больше втянулись внутрь рта, скрывая улыбку. Этот папа ловок как черт! Значит, ужин — только спектакль, чтобы спросить у итальянского медика его мнение о трех «подследственных», не открывая ему ничего и не вызвав у него подозрений. Действительно, ловок как черт этот папа!
«Ломброзо, помимо своих заслуг во многих областях медицины, — подумал Фрейд, — создал, как и я, новую науку — метод выявления склонности к преступлениям по чертам лица и другим особенностям внешности». Вначале австрийский ученый был почти обижен тем, что его не допускают к участию в разговоре, но теперь ликовал. В этой карточной игре троих папа возвысил его до роли соучастника, а петухом, которого ощипывают, станет другой — чем Фрейд был очень доволен.
Это, а не присутствие коллеги за столом, и был настоящий сюрприз. Теперь ему следовало вступить в игру, а если понадобится, то и вмешаться.
Ломброзо всмотрелся в каждую из фотографий внимательно, как картезианец, протер салфеткой очки, стал сравнивать снимки попарно, а затем уложил их в каком-то иерархическом порядке, смысл которого был известен лишь ему одному. Потом он вздохнул, нахмурил густые брови, словно устраняя последние сомнения, и, наконец, откинулся на спинку стула.
— У двух из трех, ваше святейшество, — заявил он, — я, несомненно, вижу признаки, из-за которых никому бы не посоветовал общаться с ними. Посмотрите на самого старшего. Лоб у него низкий, хотя кажется больше из-за лысины. Лобные пазухи хорошо заметны, лицо длинное. Этот человек, должно быть, высокого роста.
Ломброзо взглянул на понтифика поверх очков и стал ждать утвердительного ответа, но ждал напрасно. А кардинал Орелья действительно был выше его по крайней мере сантиметров на десять.
— Кроме того, — продолжал Ломброзо, — по его орлиному носу, длинным ушам и слишком большим клыкам, которые частично видны во рту, я бы осмелился утверждать, что он потенциальный убийца. Но, разумеется, я должен осмотреть его вживую. По одной фотографии я ничего не могу сказать уверенно.
— Конечно, не можете; но мне будет достаточно ваших впечатлений, — почти прервал его папа. — Прошу вас, доктор, продолжайте; мне очень интересно.
Фрейд, изображая любопытство, взял снимок в руку и внимательно вгляделся в него. На секунду у него мелькнула мысль, что три прелата прячутся за одной из желтых бархатных занавесок и, как только закончится анализ их портретов, выйдут из-за нее в своих парадных одеждах. Но Ломброзо уже занялся вторым портретом.
— Если бы я не был ученым и обращал внимание на взгляд, а не на физиогномические характеристики, я бы сказал, что этот молодой человек — фокусник или продавец эликсира. Но по объективным характеристикам я мог бы определить его как честного банковского служащего, если такие еще существуют.
И он перевернутой третьей фотографией накрыл сначала левую, затем правую половину лица де Молины-и-Ортеги.
— Смотрите: симметрия идеальная, губы правильной формы, хотя бескровные: это видно по тому, что они белые по сравнению с лицом. Расстояние между глазами большое; их углы образуют с прямым носом идеальный равносторонний треугольник. На мгновение меня ввела в заблуждение слегка выступающая нижняя часть лица. Но это второстепенная черта; она есть у многих Габсбургов, при всем моем уважении к императору Австрии и к нашему дорогому доктору Фрейду, его подданному. Этого человека мы бы спокойно могли посадить за наш стол, хотя его беседа могла бы показаться нам банальной.
Папа потер руки и движением ладони велел лакею наполнить свой бокал вином «Марианн», но не предложил это вино своим гостям.
— А что вы можете сказать мне о третьем? — Спросив это, Лев улыбнулся. — Мне очень интересно, я почти потрясен вашими догадками.
Фрейду пришло на ум, что папа, может быть, и с ним играет, как кот с мышью. Возможно, его вызов в Рим служил прикрытием для чего-то другого.
— Вы с ним знакомы? — Ломброзо поднял левую бровь и, кажется, перешел в контратаку.
— Нисколько, — солгал папа и покачал головой, рассматривая фотографию своего Государственного секретаря.
Врач-итальянец постучал пальцем по снимку.
— Хорошо посмотрите на него. Первое — нос. Мясистый, вздернутый и крючковатый одновременно, словно несколько неудачных носов сложены вместе. Губы сочные, веки пухлые, глаза скорее кабаньи, чем свиные — словно его родила свинья, прошу прощения за грубость. И эта чудовищная асимметрия лица — правая половина доброжелательная, левая злобная. Полузакрытые глаза указывают на жизнь, полную подозрений и интриг. Это был бы прекрасный пациент для вас, доктор Фрейд: вы бы обнаружили у него раздвоение личности. Виден намек на двойной подбородок, поэтому я уверен, что это человек крепкого телосложения, рискну предположить — коренастый. Это явно опасный человек, насильник с наклонностями, ведущими к убийству. Но может быть, вы, ваше святейшество, шутите со мной.