Фрейда больше беспокоил его проявившийся интерес к этой женщине. Этот интерес возник внезапно, без всяких предвестников, и стал яснее, перейдя в острое удовольствие, когда Мария завладела блузкой, предназначенной для его жены. Он никогда бы не осмелился сделать Марии такой подарок; самое большее — подарил бы платок. Но в этом случае судьба заменила собой волю, не способную выйти за границы условностей.
Все нормально, но только для того, кто верит в судьбу. Как будто случай специально задумал эту встречу и нарочно вел его к цели кривым путем: заставил сменить дорогу, под предлогом жажды привел в винную лавку. Но Фатум — всего лишь миф, слепой бог, сын Хаоса и Ночи. А вот воля бессознательного, несомненно, существует, и это она, когда ты думал, что идешь в одну сторону, направила тебя в другую, противоположную. Зигмунд почувствовал себя на месте Церлины, крестьянской девушки из моцартовского «Дон Жуана». Когда этот кавалер с сексуальной патологией начинает обольщать Церлину и девушка поет арию «Хочу и не хочу», она не может решить, отвергнуть ей или принять его ухаживания. На самом деле Церлина отлично знает, что уступит, но, чтобы не чувствовать себя слишком виноватой, хитрит с собой, вызывая бесполезные угрызения совести.
Вероятнее всего, Мария не нравится ему по-настоящему. Может быть, он лишь переносит на нее терзающее его одиночество.
— «Стучите, и вам откроют», — сказал Господь, но, очевидно, вы, доктор, мало читаете Священное Писание, — внезапно раздался в его ушах звонкий голос де Молины-и-Ортеги. Кардинал выглядел радостно и был очень далек от того тревожного состояния, в котором Фрейд видел его три дня назад в Сикстинской капелле. Прерванная, незаконченная встреча — как незаконченный половой акт. В список вопросов, которые он собирается задать де Молине, надо было бы вставить просьбу объяснить, что произошло тогда.
— Прошу извинить меня, монсеньор, я блуждал в своих мыслях.
— Блуждали… Блуждающие звезды Медведицы… — произнес в ответ де Молина. — Вы знаете нашего поэта Джакомо Леопарди?
— К сожалению, нет. Но прошу вас, садитесь.
Самый худший способ начать второй сеанс — отклониться от цели, как будто врач и пациент — два друга, которые встретились, чтобы поговорить о том о сем. Де Молина-и-Ортега лег на кушетку, и из-под черной рясы показались два огненно-красных носка.
— Хотите, чтобы я рассказал вам последний сон, который видел?
— Благодарю вас, не сегодня. Но если вы его запишете, он будет нам полезен в следующий раз. Сейчас я хотел бы, чтобы вы закрыли глаза и ответили на каждое слово, которое я произнесу, первым словом, которое придет вам на ум.
— Как желаете, — холодно ответил де Молина.
Восстанавливая необходимое расстояние между ним и собой, Фрейд вынул тетрадь, где записал в три столбца слова-ключи, одни и те же для всех трех кардиналов. Сравнение ответов могло бы дать интересные результаты, и начал:
— Иисус.
— Любовь, — без промедления ответил де Молина.
— Молитва.
— Пение.
Фрейд подчеркнул этот, на первый взгляд, несоответственный ответ.
— Еда.
— Мясо.
— Верность.
— Целомудрие.
Опять подчеркнул.
— Ложь.
— Огонь.
— Окно.
— Пустота.
— Ласка.
— Мать.
— Нога.
— Лоно.
— Игра.
— Учеба.
Де Молина приподнялся на локтях.
— Святое Небо! Доктор, мы еще долго должны это продолжать?
Контакт прервался, но полученных ответов достаточно, чтобы составить несколько указаний. Быстрота, с которой отвечал де Молина, показывая свою готовность участвовать в эксперименте, мешала ему думать, а значит, и лгать. А это его волнение удобно для Фрейда: оно могло бы помочь углубить исследование. Напряжение и беспокойство могут и означать закрытость для любого диалога, и быть преддверием освобождающего признания, если не самого освобождения.
— Нет, если хотите, мы можем на этом закончить, — сказал Фрейд и закрыл тетрадь.
На лбу де Молины-и-Ортеги блестели несколько капель пота — вероятно, из-за жары. Какое белье скрывается под черными плащами священников, было одной из тайн католической церкви.
— Я был вам чем-нибудь полезен?
Фрейд снял очки, потер глаза и ответил:
— Несомненно, да. Но были бы еще полезнее, если бы объяснили мне, по какой причине вы пригласили меня в Сикстинскую капеллу три дня назад. Конечно, не за тем, чтобы показать мне пустоту на месте Божьего глаза.
Кардинал улыбнулся, пожал плечами и скрестил руки на груди. Это была высшая степень обороны. «Хорошо, — подумал ученый. — Значит, я вбил в мрамор мокрый клин, а это всегда был единственный способ расколоть этот твердый камень». Молчание де Молины подтвердило, что Фрейд был прав.
Медику казалось, что слух его улавливает, как бурлит вулкан, и он поздравил себя: скоро склон горы расколется, и поток лавы хлынет наружу. Ему надо быть готовым к любому развитию событий, даже к порыву насилия. Два года назад одна его пациентка, задетая за живое и загнанная в угол, почувствовала такое напряжение, что даже не могла говорить. И не нашла лучше способа выплеснуть свои чувства, чем разорвать на себе блузку и оголить грудь. После этого жеста хватило всего одного сеанса, чтобы она вылечилась от истерии. Фрейд надеялся, что де Молина не станет срывать с себя рясу.
— Вы очень хитры, доктор, — сказал кардинал, глядя на него без агрессии. — Однако как одно время года сменяется другим, так меняются и обстоятельства. О чем-то в один день можно было сказать, в другой будет лучше умолчать. Это воля Бога, а не наша.
Произнеся это, де Молина-и-Ортега полностью замкнулся, как еж, свернувшийся в клубок. Он, хотя его никто об этом не просил, рассказал Фрейду свой сон, в котором мать упрекала его, что он учится без усердия, а отец наказал, отправив спать без ужина.
Возможно, это был случай, который действительно произошел с де Молиной в детстве и который тот предпочел рассказать как сон. Но, желая обмануть Фрейда, кардинал невольно открыл ему, что имеет нерешенную проблему, и возникла она в детстве, раз де Молина вспоминает себя ребенком. Однако распознать обман — значит приблизиться к истине. Так всегда говорила Фрейду его бабушка, не знавшая психоанализа.
Кардинал уже вставал, чтобы уйти. И тут Фрейд решил сделать последний выстрел. Это не был прощальный салют.
— У меня есть еще один, последний вопрос. Буду говорить без иносказаний: мне бы хотелось узнать, в каком возрасте вы начали мастурбировать и продолжаете ли это делать.
Де Молина вернулся в прежнюю позу, его глаза наполнились ненавистью. Фрейд остался невозмутим, но подумал: наконец-то человеческая реакция. А Лев Тринадцатый в комнате над ними едва не потерял сознание. Слуховой рожок выпал из руки; папа поспешил поднять его, чтобы не пропустить ответ.
— Я понимаю ваше смущение, — продолжал Фрейд, — но этот вопрос важен для составления вашего психологического портрета; кроме того, я хочу напомнить вам, что соблюдаю профессиональную тайну.
Де Молина-и-Ортега провел языком по пересохшим губам, перевел взгляд на пол и начал тереть ладонь о ладонь.
— На этот вопрос я не намерен отвечать, доктор, — сказал он наконец. — Некоторые стороны жизни относятся к физиологии человека, но для меня, для всех, кто носит эту одежду, имеют духовное содержание. О них я мог бы говорить только с моим исповедником, и ни с кем другим.
— А кто ваш духовник? — поторопил его Фрейд.
— Теперь вы действительно заходите слишком далеко. Я напоминаю вам, что есть тайна выше профессиональной — священная тайна исповеди. Однако, ради повиновения святому отцу, а не для удовлетворения вашего любопытства, сообщаю вам, что обычно исповедуюсь у кардинала-декана Луиджи Орельи. Надеюсь, вы удовлетворены. А теперь, если вы разрешаете, я прощаюсь с вами.
Фрейд закрыл тетрадь и из вежливости встал, а де Молина в это время выходил из его кабинета, опустив голову, словно при молитве. Вполне возможно, что он действительно молился. Доктор подождал, пока прелат закроет за собой дверь, а потом от радости стукнул кулаком по подлокотнику кресла.
Это все равно как если бы он один, без помощи партнеров, выиграл четыре главных козыря в вист. Отказ кардинала отвечать на вопрос о мастурбации был фактически признанием того, что де Молина этим занимается. Фрейд был в этом уверен. Было бы достаточно простого «нет» или отрицательного покачивания головой, возможно дополненного снисходительной улыбкой, чтобы у доктора остались сомнения. Но вместо этого кардинал отказался отвечать, а во всех случаях, которые он наблюдал у десятков своих пациентов, такое поведение означало скрытое признание. И в любом случае для мужчины, которому тридцать восемь лет и у которого рядом (точнее, в постели) нет женщины, самоудовлетворение вполне нормально, по меньшей мере как способ справляться со своим инстинктом.
С точки зрения расследования то, что де Молина мастурбирует, может быть во всех отношениях доводом в его пользу. Здоровая мастурбация означает отсутствие невроза, то есть уменьшает возможность того, что кардинал каким-то образом был участником или сообщником преступления, вызванного страстью, было ли это убийством или самоубийством.
Но трудности создавало само католическое понятие греха, о котором говорил де Молина. В это понятие входил запрет на упомянутое спасительное упражнение. Сопротивление соблазну вызывало отклонения и неврозы, а тот, кто уступал искушению, испытывал чувство вины. Если кто-то был замешан (кстати, никаких доказательств этого нет) в двойном самоубийстве или убийстве девушки и швейцарского гвардейца, это мог быть только извращенец, какую бы роль он ни сыграл — свидетеля или сообщника.
Что касается исповеди, Фрейд должен был признать, что тут де Молина был прав. Этот вопрос возник у него внезапно и без всякой причины. Впрочем, возможно, причиной было любопытство — его никогда не угасавший интерес к тайне прощения грехов, необъяснимой для еврея, недоступной для воображения атеиста и губительной для психоаналитика.