Рано или поздно полиция поймет огромные возможности этого прибора, особенно при расследовании преступлений, связанных с сексуальным насилием. Пару лет назад он написал в Скотленд-Ярд, что готов проверить на полиграфе тех, кого подозревают в преступлениях так называемого Джека-потрошителя. Но эти заносчивые английские мужланы не соизволили ему даже ответить.
— Вы слушаете меня, доктор? Кажется, вы о чем-то задумались. Я сейчас говорил вам, что теперь есть даже фотографический аппарат для портретов. Правда, я по-прежнему предпочитаю портреты, которые написаны маслом: они мне кажутся более правдивыми.
— Очень прошу вас извинить меня, ваше высокопреосвященство, я думал об одной вещи.
— Вы родились, чтобы вызывать у людей любопытство, — сказал Рамполла, скрестил ноги и опустил подбородок на сжатый кулак.
— И для того, чтобы устраивать сюрпризы. Не один сюрприз, а два, — заметила Мария.
— Синьора Монтанари — моя ассистентка: мне нужен человек, чтобы настраивать полиграф на рабочий режим. Но если вы не хотите пройти испытание на этом аппарате, я попрошу ее уйти. Что касается остальных испытаний — она заслуживает доверия и так же, как я, обязана хранить профессиональную тайну.
Фрейд сознательно солгал, рассчитывая на то, что кардинал не станет слишком копаться в мелочах. Судя по тому немногому, что он знал о Рамполле, тот или откажется, или согласится, не создавая ему больших проблем.
— По-моему, я уже где-то видел эту синьору, — рассеянно заметил Рамполла. — В любом случае мне нечего скрывать, разве что те немногие тайны моей совести, которые я открываю только Господу.
— А также своему духовнику. Я полагаю, что это монсеньор Хоакин де Молина-и-Ортега? — сказал Фрейд, беря в руки тетрадь для записей.
Если бы Фрейд действовал обдуманно, он бы никогда не задал Рамполле этот вопрос, способный разрушить установившиеся между ними хорошие отношения.
Когда он был ребенком, его отец часто рассказывал ему о том, что в австрийских горах живут лепреконы — маленькие лесные духи, способные становиться невидимыми, легкие как перышко. Носы у них большие и приплюснутые — возможно, потому, что их предки были евреями. Иногда эти проклятые гномы садятся человеку на плечи и коварно шепчут ему вредные подсказки: советуют задрать девушке платье, украсть фрукт с тележки, запеть песенку во время религиозной службы, дать подножку пьяному грузчику или просто сказать что-то неуместное не тому человеку в неподходящий момент.
Несколько минут назад такой лепрекон, должно быть, сел ему на плечи и подсказал задать Рамполле этот вопрос. Кардинал прищурил глаза, чтобы лучше видеть, потом поднял брови и сделал глубокий выдох, показывая безграничность своего терпения.
— Я подтверждаю, что вам нет подобных, и во имя нашего братства, — он повернулся в сторону Марии, но ее глаза по-прежнему были опущены, — подтверждаю вашу догадку, которая была лишь предположением, потому что я не могу себе представить, чтобы добрый Хоакин сказал вам об этом.
Фрейд мысленно благословил странного доброго лепрекона, без помощи которого никогда бы не осмелился задать кардиналу такой вопрос, даже не напрямую.
Итак, он получил подтверждение. Эти трое исповедуются друг перед другом: де Молина у Орельи, тот у Рамполлы, а Рамполла у де Молины. Если один из них был замешан в какой-то щекотливой истории, про это должны были бы знать минимум двое — виновный и его духовник. Если, конечно, допустить, что они верят в освобождающую силу таинства исповеди. Оно к тому же позволяет виновному повторять его грех и при этом сохранять душу чистой. Насколько Фрейд знал, с точки зрения католических богословов, достаточно раскаяться, чтобы душа осталась белой как снег. И все каются в своих грехах, чувствуют, что их проступки — действительно грехи, но получается, что снова совершить тот же грех — просто повторное падение, после которого очень просто встать на ноги, достаточно исповедаться.
Ну и религия! Если бы все люди в мире были католиками и соблюдали ее правила, его терапевтический метод был бы бесполезен. Исповедь уничтожает чувство вины, решает все проблемы. Фрейд никогда не сомневался, что в прежние века это таинство было эффективным противоядием и бальзамом против неврозов.
— Я все еще жду, чтобы вы мне сказали, о чем вы думали, доктор. Сейчас мне кажется, что вас что-то отвлекает. — Рамполла с видом сообщника приблизился к доктору и понизил голос. — Дело не в вашей красивой ассистентке? Если хотите, мы можем ее отослать.
— Нет-нет. Снова прошу у вас извинения, — ответил Фрейд и перешел к первому замечанию Рамполлы: — А то, о чем я думал недавно, касается только моей совести. Она есть и у нас, атеистов, — пошутил ученый. — Она даже единственное понятие, которое мы перенесли в свое мировоззрение из религии. Когда-нибудь я буду счастлив поговорить с вами об этом, но, пожалуйста, не сегодня.
— Со мной вы можете говорить на эту тему, когда пожелаете, но не говорите на подобные темы с нашим святошей Орельей. Он возмущен уже одним тем, что вы еврей. Он до сих пор думает, что евреи добавляют кровь детей в пасхальную мацу. Не удивляйтесь этому, доктор: возможно, я преувеличил, но не сильно.
В комнате над кабинетом папа Лев отодвинул рожок от решетки и опустился в кресло. Этот Фрейд начал вызывать у него беспокойство. И беспокоил его гораздо больше, чем Рамполла, которому, кажется, было гораздо удобнее в обществе этого врача, чем в папском совете, когда он медленно и осторожно высказывал там свои мнения. Папе неудержимо захотелось выпить еще один бокал «Мариани», он повернулся к Анджело Ронкалли и указал ему на бутылку.
— Ваше святейшество, вы уже выпили два бокала. Боюсь, как бы вино вам не навредило.
— Сын мой, что, по-твоему, может мне теперь навредить? У меня другие заботы. Я как виноградарь, который боится оставить свой виноградник в плохих руках. А теперь налей мне эту чашу: я уже выпил слишком много горьких чаш.
Лев выхватил у Анджело бокал, который юноша наполнил лишь наполовину. Взглянув на свою руку, папа заметил, что она дрожала сильнее, чем обычно, и крепко сжал «чашу». Когда он потом подносил бокал к губам, на белый плащ пролилось несколько капель.
— Кровь, — пробормотал Лев.
Анджело упал перед ним на колени.
— Прошу вас, отец мой, не говорите так. Это только пятнышки, я сейчас их сотру.
— Ах, Анджело, если бы ты был на несколько лет старше и уже стал священником! Я мог бы исповедоваться тебе. Все равно сядь и выслушай меня. Ты один знаешь причину, по которой я вызвал доктора Фрейда, поэтому сейчас я могу довериться только тебе. Он хорош и взялся за дело с большой страстью, но время торопит, а до результатов еще далеко. Может быть, я ждал от него чуда, — папа улыбнулся, — но Бог простит меня за это.
— Я слушаю вас, отец.
— Хорошо, за это я и ценю тебя так высоко. Ты усвоил правило, что Бог дал нам два уха и только один рот, а значит, нужно больше слушать, чем говорить. Кроме того, ты проявляешь уважение, но не раболепствуешь, ты не дал мне подсказку заранее. Поэтому ты не окажешься в аду, в том его круге, где терпят наказание обманщики, среди мошенников и прелюбодеев. Через много лет оттуда, где надеюсь оказаться, я употреблю все свое влияние, чтобы ты занял мое место. Ты был бы хорошим и добрым папой, Анджело.
Лицо юноши покрылось красными пятнами, он отвернулся и покачал головой. Стать папой? Сейчас он будет рад, если ему удастся окончить университет. Для этого надо получать стипендию. Без нее он не справится. А может случиться, что после смерти его покровителя Льва кто-нибудь из ненависти или зависти устроит так, что его отчислят из университета. Спокойно! Господь дает, и Господь отнимает. Бог сможет указать другие пути, на которых можно творить добро и постепенно прийти к Нему.
Лев Тринадцатый наклонился к его уху и, как на исповеди, рассказал Анджело о своих намерениях. Юноша слушал его с нарастающей тревогой. Но такова была воля папы, который уже почтил его своим доверием, и оставалось лишь надеяться, что папу вдохновил Святой Дух.
— В присутствии самого доктора Фрейда? — спросил Ронкалли, когда папа закончил излагать ему свой замысел.
— Именно так.
— Сообщив ему сначала?
— Нет, сынок. Но сколько наставлений! Ты напомнил мне мою покойную мать в тех случаях, когда она боялась, что я погублю свою душу в иезуитском колледже. Искреннее изумление доктора заставит Рамполлу, Оделью и де Молину поверить, что я на их стороне и что причина всего — осмотрительность, важнейшая добродетель, а не подозрительность, мать гнева, смертного греха. В общем, как говорится, кто хочет поймать птицу, не должен браться за дубину.
Ронкалли улыбнулся ему и сказал:
— Как раз в этих садах я имел возможность оценить мастерство, с которым вы, ваше святейшество, ловили мелких птиц сетью, чтобы потом приласкать их и отпустить.
— Да, это я действительно неплохо умею, и твое сравнение верно: я и в самом деле не ем ни птиц, ни кардиналов.
То ли дело было в вине «Мариани» и чудесной благословенной перуанской коке, которая входит в его состав, то ли в том, что Ронкалли, кажется, в конце концов одобрил блестящую идею папы. Но еще несколько минут назад папе наверняка не пришло бы на ум закончить разговор этой остротой. Послушник никак не отреагировал на нее. Может быть, подумал Лев, Ронкалли нужно только набраться ума, и когда-нибудь он действительно станет хорошим папой.
Глава 18
Закончив уборку в других комнатах, Мария быстро поднялась по служебным лестницам на третий этаж дворца, однако перед этим не забыла зайти в туалет для обслуги. Там она причесалась и надела белую форму медсестры, которую доктор Фрейд дал ей накануне перед своей встречей с Рамполлой. В этой одежде у нее был вид профессионала, и, может быть, это стало одной из причин, по которой все прошло хорошо и кардинал согласился, чтобы она оставалась в кабинете. Однако в тех немногих случаях, когда она поднимала голову, взгляд из-под густых бровей, которым он изучал Марию, пугал ее. А доктор выглядел невозмутимо спокойным, словно говорил с обычным попиком.