— Это маленький подарок в знак уважения к вам. Теперь я считаю, что вы действительно идете на ужин к папе, — объяснил Амброзини, заворачивая галстук в папиросную бумагу.
Фрейд покачал головой, взял галстук у него из рук, посмотрел на подарок, вернул его хозяину и в ответ предложил ему сигару.
— Узор «узлы любви» почти не виден на сером фоне, — заметил он.
— Да, и жаль, что это так, но человек скрывает самое ценное, — ответил портной.
— И лишь тот, кто находится там, где светло, может оценить красоту и значение этой драгоценности, — откликнулся на его слова Фрейд. — В темноте нет разницы между куском стекла и алмазом.
Портной медленно опустил голову в знак согласия. Он взял с прилавка сигару, срезал ей головку своими ножницами и сунул в рот, а Фрейд быстро зажег ее.
— Узел завязан с восточной стороны и открыт с западной, это означает, что все люди мира должны обнять друг друга, — отметил Амброзини.
— А значит, — договорил Фрейд, — нас всех объединяет великий архитектор вселенной.
Портной поднял руку с зажженной сигарой.
— Я никогда бы не поверил, — продолжал доктор, — что, покупая костюм, найду своего брата. И такого ловкого, что он догадается подарить мне галстук с одним из наших наименее известных символов. А если бы я действительно отправился в нем на ужин к папе?
— Я подарил вам галстук именно тогда, когда понял, что вы не шутили — или, если позволите, ты не шутил. Я был бы очень доволен, если бы наш знак проник за стены Ватикана.
— Я принимаю подарок, брат Амброзини. И сегодня вечером надену его.
— Буду счастлив видеть тебя гостем на ближайшем собрании нашей ложи; ее название «Лира и меч». Собрания происходят вечером каждого вторника. Я буду тебя сопровождать и с радостью представлю нашему великому магистру и всем товарищам. Теперь не хочу тебя задерживать: ты должен подготовиться. Обнимемся три раза по-братски.
Они три раза поцеловали друг друга в щеку, и портной не отказался от еще одного объятия. Фрейд, больше изумленный, чем обрадованный, вышел из лавки и направился в Ватикан. «Если бы я мог сказать этому Амброзини, что Государственный секретарь Рамполла тоже масон, портной был бы счастлив. Как по-итальянски «ненавистник священников»? По-немецки это Pfaffenhasser. Амброзини, должно быть, их ненавидит, и доказательство этому — его намерение устроить так, чтобы я надел, даже не зная об этом, галстук с узлами любви.
В Вене никто из братьев ложи «Бнай Брит» не осмелился бы на такое, но в Риме да, и даже в присутствии самого папы, а возможно, именно из-за его присутствия. Другой мир, другая температура, другие правила участия в событиях. Там господствует ум, здесь сердце. Если бы он был итальянцем, то никогда бы не открыл психоанализ — и, возможно, был бы счастливее.
Перед тем как повернуть к воротам Святой Анны, он краем глаза на секунду зафиксировал взгляд пухлого мужчины, и тот сразу же поднял газету, загородив ею лицо. Одежда на нем была темная, а на голове черный берет. Это странно в такую жару. Фрейду даже показалось, что этот человек ему знаком, но, вероятно, это была шутка зноя, который тень переулков делал не таким давящим. Доктор приготовился завернуть за угол, но приглушенный крик заставил его обернуться. Человек в берете лежал на земле, а другой убегал прочь. И этот второй человек тоже был чем-то знаком Фрейду. Фрейду захотелось остановиться и прийти на помощь лежащему, но тот сам встал и, хромая и закрывая газетой лицо, убежал в том же направлении, что напавший на него противник. Вставший не кричал и не просил о помощи; значит, он не преследовал нападавшего и не хотел ему отомстить; похоже, он боялся, оставаясь здесь, стать жертвой нового нападения.
Разумеется, не видно было не только хотя бы одного полицейского, даже его тени. Видимо, в Риме их работа — разъезжать верхом по садам, красуясь перед гуляющими дамами. В Вене на улицах уже раздались бы резкие звуки полицейских свистков, и через несколько минут нападавший и его жертва были бы задержаны.
Фрейд вдруг остановился: он внезапно понял, где видел круглый затылок нападавшего и прядь белокурых волос, лежавшую на этом затылке. В автомобиле, вот где! Это затылок Августа! Черт бы побрал этого шофера! Надо бы сказать о нем Анджело Ронкалли: слишком много змей, пригревшихся на чьей-то груди, скопилось в этом величавом мраморном дворце, серый силуэт которого уже был виден впереди.
— Вы доктор-австриец, верно? — спросил гвардеец, уже пропустивший Фрейда через ворота.
Ученый обернулся, удивленный, что швейцарец обратился к нему. Итак, сюрпризы этого дня еще не закончились. Воспитание, полученное в детстве, заставило ученого подойти к говорившему, хотя инстинкт, наоборот, советовал отойти от него. Еще раз Супер-Я оказалось сильнее, чем Оно.
— Да, это я, — ответил он. — Я доктор Фрейд.
— Мне нужно поговорить с вами, — сказал швейцарец. Он говорил с римскими интонациями: долго прожил в Италии. — Но не здесь и не сейчас.
В таких случаях — а их было много на ужинах, приемах и даже конгрессах — Фрейд обычно доставал и протягивал собеседнику визитную карточку: тогда речь шла о потенциальных пациентах, то есть о клиентах, к тому же с большими деньгами. Когда-нибудь он попытается понять, существует ли связь между деньгами и истерией, паранойей и другими душевными болезнями. Может быть, отсутствие материальных забот увеличивает риск психических нарушений. А может быть, организмы бедняков вырабатывают антитела против таких болезней или у него слишком высокие гонорары, но среди его пациентов нет ни одного рабочего или служащего.
Фрейд взглянул молодому солдату в глаза и решил, что бесполезно давать ему листок с адресом «Вена, Берггассе, 19»: швейцарец никогда не станет его пациентом.
— Приходите ко мне в мой кабинет завтра и не позже, потому что я могу скоро уехать, — ответил ученый для видимости равнодушно, но лишь он сам знал, как жгли его душу эти слова. — Он на третьем этаже дворца.
— Я знаю, где он, доктор, но нам лучше увидеться не там. Встретимся завтра в восемнадцать часов на новом мосту Кавура. Д’аккор?
Последний вопрос: «Согласны?» — гвардеец задал по-французски. Значит, он франкоязычный швейцарец, но с римским акцентом. В первый момент это удивило Фрейда. Но, в конце концов, это странное государство потому и называется Швейцарской конфедерацией, что его население состоит из трех народностей — кроме всегда преобладавших немцев, есть итальянцы и французы. И эти три сросшиеся вместе народа никогда не ссорились ни внутри своих границ, ни за их пределами. Это предмет для психоанализа.
— Д’аккор.
Мысль ответить гвардейцу на том же языке возникла у доктора внезапно, и по-французски он говорил не так уж плохо. Вот только теперь он согласился на эту встречу. А о том, чтобы снова отложить на будущее ужин дома у Марии, не могло быть и речи: возможно, это его последний день в Италии. Домой он пришел совершенно без сил: так его утомили многочисленные случайности этого дня. Непонятный швейцарский гвардеец, Август в роли нападающего и портной-масон — в обратном порядке.
Фрейд умылся, переоделся в новый костюм, повязал тот самый галстук и зажег последнюю из сигар «Монтеррей», нежную, со сливочным вкусом и фруктовым ароматом. После второй затяжки он с удивлением почувствовал в ней легкий оттенок кофе и еще почти незаметную, ускользающую лакричную ноту. Этот сюрприз, по крайней мере, оказался приятным. И одним из последних: ему будет трудно в очередной раз полакомиться сигарой «Монтеррей» или дорогой сигарой «Дон Педро», коль скоро должен будет сказать «прощай» двум тысячам лир в неделю.
Взглянув на часы, он твердым шагом смиренно стал подниматься по лестницам в личные покои папы, дотрагиваясь до прохладного мрамора древних статуй и обращая к картинам и скульптурам внимательный взгляд и усталый вздох. Вот группа — нимфа со стыдливо прикрытыми гениталиями и рядом обнаженный юноша. Фрейд, уверенный, что его никто не видит, протянул руку к ягодицам нимфы и дотронулся до них. Группа, возможно, копия работы Бернини или даже сам оригинал. В любом случае прикосновение к ней не принесет удачи.
— К сожалению, это лишь прекрасная имитация «Амура и Психеи» Кановы. Оригинал больше ста лет назад увез Наполеон по позорному Толентинскому мирному договору. Вы ведь знаете поговорку об этом: грабят не все французы, но большая часть. А фамилия Наполеона «Буонапарте» означает «хорошая» или «большая» часть.
Это сказал Орелья. Его могучий голос ударил доктора в спину еще до того, как длинная тень кардинала дотянулась до ног ученого. Фрейд ошибся и во времени, и в имени скульптора, да еще и щупал мягкие места Психеи на глазах у Орельи.
— Позвольте сказать: я понимаю, как сильно вам хотелось дотронуться до нее рукой. Я видел, что в этом не было злого умысла. Позвольте мне тоже заглянуть в глубину души, на этот раз вашей.
В ответной улыбке Фрейда было согласие без слов и понимание сообщника.
— Как изобретатель психоанализа, вы хотели принести дань уважения самой прекрасной из богинь Олимпа, которая сделала вас знаменитым. Но при этом вспомнили, что от союза Психеи и Эроса родилась богиня сладострастия, которая олицетворяет сексуальное удовольствие. А вы, если я не ошибаюсь, именно в сексе находите причины всех человеческих неврозов.
Что значили эти слова? Кардинал поддразнивал его, выводил из неловкого положения, внушал ему сомнение в его собственном методе или посылал ему сообщение по поводу его расследования? Фрейд не успел разобраться в этом: дверь в кабинет папы открылась, лакей в ливрее зеленого и желтого цветов поклонился гостям и жестом попросил их войти.
Глава 20
Как и можно было предвидеть, папа обнял Орелью, а Фрейду протянул одетую в перчатку руку, которую доктор взял тремя пальцами и едва заметно поклонился. Не больше, но и не меньше, чем следовало в этих обстоятельствах. А вот де Молина и Рамполла встали с дивана, на котором сидели рядом, и оба приветствовали доктора крепким пожатием руки. Освобождают путь бегущему врагу, чтобы устроить там засаду.