— При всем моем почтении к одеянию, которые вы носите, ваше святейшество, я полагаю, что ваш поступок скорее вызван капризом, чем продиктован заботой о Церкви. Разумеется, вы искренне желаете ей блага, и я понимаю ваше намерение, но мне непонятен ваш метод. И сейчас я официально прошу: предложите доктору Фрейду покинуть нас. По моему мнению, он может сейчас же отправиться обратно в Вену, где, я уверен, его ждут пациенты, которым он больше нужен, и ситуации, в которых он более необходим.
Фрейд почувствовал, что снова сжимает в зубах сигару «Рейна Кубана». Он сам не заметил, как положил ее в рот.
Хотя сигара не горела, легкий ванильный запах светлых листьев, из которых она была сделана, подал ему совет: надо ждать и не вмешиваться, говорить только, если белый змей задаст ему вопрос. А змей, как ни странно, молчал. Волк медленно сделал несколько шагов вперед, твердо решив установить свою власть над стаей.
В разговор вмешался Рамполла.
— Кардинал-декан высказал свою точку зрения слишком горячо, — заговорил он. — Но с ним трудно не согласиться. Вы добрый пастырь, а мы охраняем вашу паству, как псы сторожат стадо, и трудно понять, почему мы так унижены. Ваше святейшество, я не уверен, что вы поступили так осознанно, как следует поступать при вашем сане.
В сущности, кабан проявил заботу. Волк в это время обнял передними лапами спинку стула и замер, наклонившись вперед. Он ждал ответной реакции белого змея и был готов откусить змею голову.
— Сядь, Орелья, — произнес папа-змей. — Ты такой высокий, что и сидя кажешься стоящим.
А потом он молчал до тех пор, пока волк не смирился и не сел. Змей был прав: Орелья был действительно высокого роста, и его плечи, хотя их размер соответствовал росту кардинала, казались плечами орангутанга. Фрейд вспомнил, что в рассказе американца Эдгара Аллана По орангутанг оказывается виновен в двух убийствах. Папа несколько раз встряхнул сложенными вместе ладонями и продолжил:
— Мои бедные сыновья, вы чувствуете себя несправедливо обвиненными, но никто вас не обвиняет. Псы, охраняющие стадо, — прекрасный образ, кардинал. Однако напоминаю вашему преосвященству, что еще более изумительный страж, самый сияющий из ангелов, Люцифер, стал самым заклятым врагом Бога и человечества. Вы спросили меня, как я мог усомниться в своих кардиналах, своих самых ценных сотрудниках. Я никогда не сомневался в вас, как не сомневаюсь в невинности детей. Но эти дети, чистые души, отрывают хвосты ящерицам, поджигают спичками муравейники и стреляют из рогаток по лягушкам. Они невинны, но как они жестоки с низшими существами! Разве я не прав, доктор Фрейд?
— Совершенно правы, — сразу же ответил доктор, вынимая сигару изо рта. — Такое поведение очень распространено у детей, его отмечают в своих работах европейские и американские исследователи. Есть предположение, что его причина — чувство власти, возможно врожденное, именно над теми, кто слабее.
— Именно это я хотел сказать и без науки.
— Значит, ваше святейшество, вы хотите сказать, что мы похожи на детей? — вмешался в разговор кабан Рамполла.
— Ну да. — Змей улыбнулся и облизнул свои сухие губы. Фрейду его язык показался раздвоенным. — А я, простите меня, больше всех ребенок, потому что использовал свою власть таким образом. Однако — ох, сколько раз я уже произнес это слово! — я прошу вас всех быть свидетелями моей воли и приказываю, чтобы до избрания нового папы никто не препятствовал доктору Фрейду проводить его исследование. И предписываю вам добровольно отвечать на его вопросы и проходить обследование с помощью его аппаратов. Если вы согласны, доктор Фрейд, дадим им один день на размышление, а послезавтра вы сможете продолжить свои сеансы. Поверьте мне все, я ожидаю лишь хороших новостей.
Сигара мгновенно была обезглавлена. Фрейд жевал ее головку, пока та не превратилась в кашицу. Эту жвачку он не мог выплюнуть, потому что рядом не было плевательниц, и поэтому проглотил.
Лев хотел раскрыть свои планы при кардиналах и при нем, не предупредив его заранее. «Ах, хитрый бес на папском престоле! Мое искреннее изумление дало понять этим трем субъектам (в этот момент Фрейд не знал, как назвать их иначе), что папа не сговаривался со мной и, значит, в каком-то смысле он по-прежнему на их стороне. Однако — Фрейд тоже мысленно использовал это весьма двусмысленное наречие, которое, в сущности, означает отрицание всего, что было сказано раньше, — он снова навязал им свою волю, и не только посмертно».
«Странная организация эта Римско-католическая церковь, и в первую очередь не потому, что воля монарха действует, когда его уже нет в живых, а потому, что исполнителями завещания фактически становятся как раз те, кто от него страдает. Я на их месте никогда бы не подчинился».
Но, несмотря на эти его мысли, в любом случае он еще немного поживет здесь и продолжит получать две тысячи лир в неделю. Марта была бы довольна, хотя их разлука и становится дольше. О черт! Он уже столько дней не звонил Марте! К тому же у него будет время без спешки поужинать у Марии. Он понаблюдает за ее дочерью и, возможно, поможет ей. И бесполезно убеждать себя, что присутствие на ужине Крочифисы его не беспокоит. Если быть честным, эта девочка ему совершенно безразлична.
В это время волк Орелья посмотрел на кабана Рамполлу, тот покачал своей большой головой, а серна де Молина продолжал держаться руками за голову. Кажется, змей теперь был вполне способен присматривать за другими зверями: они опустили головы под невидимым ярмом. Но внезапно волк встряхнулся, словно почувствовал запах дикого чеснока, и поднял голову.
— Прежде всего простите меня, ваше святейшество. Но, если наш дорогой доктор Фрейд выяснит, что один из нас виновен в бездействии или небрежности, и сообщит об этом вам даже с подобающей осторожностью, как это могло бы отразиться на шансах виновного унаследовать тот престол, на котором мы хотели бы видеть вас еще сто лет?
Фрейд заметил, что декан, хотя и обращался к папе, перевел взгляд на де Молину, и тот сначала удивился, а потом опустил глаза. Несколько секунд эти двое беседовали без слов, и ни папа, ни Рамполла этого не заметили. К тому же доктору показалось, что в конце этого обмена взглядами Орелья указал ему на де Молину, словно советуя следить за ответом или выражением лица молодого кардинала.
Перед тем как ответить декану, папа несколько раз кивнул. Было похоже, что ему трудно говорить, словно он внезапно устал.
— Дорогой сын, ты и вправду хочешь мне зла, раз желаешь еще так долго пробыть в этой долине горестей; я и так прожил дольше, чем Мельхиседек.
Эта шутка была произнесена не подходящим для нее тоном — серьезно и немного печально. Фрейду он показался похожим на тон, которым начинали говорить его пациенты, когда переставали защищаться и позволяли себе перейти к признанию, болезненному и освобождающему. Но это был папа, и до этого момента белый змей мощно противостоял трем зверям. Сейчас он выглядел раненым, словно получил неожиданный удар.
— И все же ты прав, — все более устало продолжал Лев. — Знать, что дьявол существует, не значит заставить его исчезнуть или помешать ему творить злые дела.
— Кстати, о дьяволе… — прервал его Рамполла. — Я спрашиваю себя…
— Молчи, ты еще не папа! — упрекнул его Лев и едва не подскочил на месте от подавленного гнева.
Фрейд увидел, как папа сжал кулаки и побледнел. В другом случае он, как врач, вмешался бы, но в этом случае не мог — по крайней мере, сейчас. Папа посмотрел на доктора, и тому показалось, что главная причина страданий Льва — не вопрос Орельи и не вмешательство Рамполлы, а что-то, о чем он хотел бы, но сейчас не мог сказать Фрейду. Доктору показалось, что он видит на хрупкой груди белого змея тяжелый обломок скалы — Сверх-Я. У папы оно и должно быть огромным, как гора.
— Да, Орелья, так оно и есть: если бы я прожил еще сто лет, при нынешнем положении дел это бы не принесло никакой пользы. Эти стены, — Лев развел руки в стороны, — за долгие века повидали всякое. Они видели убийства, изнасилования, оргии, бесстыдную до непристойности торговлю священным и мирским. Даже я в этой самой комнате несколько лет назад совершил большой грех. Я попросил близкого ко мне человека заплатить некоему Николаю Нотовичу, чтобы тот не публиковал книгу «Неизвестная жизнь Иисуса Христа». Я пытался его развратить, правда, сделал это, чтобы спасти мир от еще большего развращения — от попытки рассказать миру, что делал Иисус с двенадцати до тридцати лет. Об этом никто ничего не знает, даже мы, или, может быть, мы не хотим знать. Если я встречусь с Сыном Божьим, а я надеюсь всем сердцем, что это случится очень скоро, то спрошу его об этом.
Де Молина открыл глаза, которые до этого момента держал полузакрытыми, словно для того, чтобы не слушать; Орелья сидел, склонив голову; Рамполла сложил руки, как для молитвы и набрал воздуха, готовясь заговорить. Но Лев оказался проворнее.
— Знать правду не обязательно означает измениться, Рамполла, иначе мы все были бы святыми, даже доктор Фрейд. А теперь, — Лев налил себе последний глоток вина «Мариани», — кто хочет, может курить даже здесь: я ухожу дать отдых своим костям. И да будет с нами Бог.
После того как папа закрыл за собой дверь, Орелья быстро ушел, ни с кем не попрощавшись; за ним последовал де Молина. Даже Рамполла не остался курить с Фрейдом. В итоге доктор остался наедине с наконец зажженной сигарой «Рейна Кубана».
Великий вожак в белом удивил всех, и в первую очередь его. Для него удивление было приятным, для остальных — наоборот. Теперь причина его присутствия здесь стала известна, и три кардинала, которые раньше пребывали в недоумении, но подчинялись воле папы, станут относиться к доктору-исследователю враждебно.
Он сделал глубокую затяжку, но дым едва не встал ему поперек горла. Аромат ванили исчез, его сменил кислый запах, почти как у сусла. Возможно, причиной была отрыжка.
Но может случиться и так, что все трое, поставленные перед фактом, станут более искренними, чтобы снять с себя все подозрения. Или они объединятся против него — например, если все трое были каким-то образом связаны с теми смертями, или просто из-за корпоративного единства. Итак, ситуация такая же запутанная, как раньше, но у него есть преимущество: он может играть открыто. Хотя он ненавидит игру, в этой партии он крупье.