— Сначала мы думали, что вы иностранный банкир или австрийский дипломат, но потом провели расследование и узнали, с какой целью вы приехали. Мы вам очень благодарны.
Если бы Фрейд, как его собеседник, был по происхождению французом, то в ответ пожал бы плечами или выпустил струю воздуха из сжатых губ. Но он был австрийцем, врачом и евреем и потому предпочел загадочно промолчать. Этот Пьер Жирар (если предположить, что имя настоящее), в сущности, уклонился от ответа на его вопрос и потому не заслуживает удовольствия получить ответ — любой ответ. Во время анализа он узнал на собственном опыте, что лучший способ получить от пациента ответ — молчать так, чтобы вопрос словно висел в воздухе и мог исчезнуть, только если будет обсужден. Это немного похоже на вскрытие нарыва, такого, как бубон на бедре святого Рокко.
— Словом «мы», — Пьер Жирар прикусил губу, — я называю маленькую группу гвардейцев, которые верны папе и Церкви Господа, а не Ватикану. Между тем и другим есть большая разница.
Все-таки капрал ответил. Но минута за минутой проходили бесполезно, и Фрейд внутренне дрожал от волнения. Ему хотелось закурить, уйти отсюда и увидеть Марию. Он больше не мог выдерживать все эти интриги.
— Хорошо, капрал Жирар, а теперь не будете ли вы любезны объяснить мне, чем я могу вам помочь.
— Это мы хотим и можем вам помочь. — Фрейд обратил внимание, что Жирар опять сказал «мы». — Вы опрашиваете кардиналов, чтобы узнать, имеют ли они отношение к тому проклятому преступлению и к торговле девушками, разве не так? Как видите, мы знаем все.
Не хватало только, чтобы Мария сегодня вечером была дома одна и приняла его в соблазнительном неглиже.
— Дорогой Жирар, — заговорил он отеческим тоном, — вы удивляете меня. Вы считаете бесспорной истиной всего лишь ряд предположений. Если бы я даже был расположен к тому, чтобы принять ваши слова к сведению, я, как вам известно, врач, а потому обязан соблюдать профессиональную тайну, как ваши священники хранят тайну исповеди.
Фрейд не удивился бы, если бы в этот момент француз ушел, но тот явно имел прусских предков, а потому был упрям. Жирар не сдвинулся со своего места; более того, он откинулся на спинку скамьи и скрестил ноги, а это был явный признак внутреннего расслабления.
— О боже, я не прошу так много. Имейте только терпение выслушать меня. Я скажу вам то, что знаем мы, а вы потом сделаете из этого такие выводы, какие захотите. За эти годы мне слишком часто приходилось делать хорошую мину при плохой игре, но, когда я увидел вас в машине с этой девочкой, я бы с удовольствием выстрелил в вас. — Он улыбнулся. — Я подумал, что вы перешли на сторону врага. Нет, ничего не говорите: один человек все нам объяснил. К сожалению, внешние обстоятельства были против вас, а эта девочка была самая молодая из всех, которых я видел, почти ребенок, хотя, может быть, ее уже сбил с толку блеск золота.
Подумать только: тогда взгляд гвардейца показался ему похотливым взглядом сообщника! На самом деле каждый из них считал, что другой его оскорбляет. А если бы его тогда увидела Марта, она могла бы даже подать на развод. Однажды она сказала ему, что может простить ему все, даже измены (именно так, во множественном числе), но не унижения, которые он иногда упоминал, рассказывая при ней о своих пациентах. Матери, которые из ревности посвящали своих сыновей в тайны секса, боясь, что какая-нибудь женщина уведет сына; отцы, которые пользовались своей властью, чтобы подчинить дочерей своим самым непристойным желаниям. Его жена стерпела бы даже извращение, разговоры о котором слышала главным образом в литературных кружках, в собраниях которых она иногда участвовала, но не «этот срам», как она называла связи с молодыми девушками или юношами. Именно с такими, о которых Пьер Жирар долго рассказывал ему, пока священник, подойдя к ним, не стал махать на них руками, как крестьянин на своих кур, и не велел им выйти. А кроме тех, о ком говорил Жирар, были и другие.
Француз продолжал говорить и вне церкви. И его искренность обезоружила Фрейда.
— Это не все, доктор Фрейд. Если вы примете меня за фантазера, за больного человека, у которого мания всюду видеть заговоры, я не стану винить вас за это. До сих пор я говорил вам о фактах, но я бы мог их и выдумать, а у вас нет способа их проверить. Но сейчас я свяжу факты с именами, чтобы завершить картину.
Характерная для швейцарцев логика: сначала они делят между собой виноградины и грозди, потом складывают их в две кучи, бросают первую в чан и начинают выжимать из нее сок. В Италии весь виноград бросили бы туда сразу, и в конце концов получился бы тот же самый результат. А в Австрии собрали бы правительственную комиссию, чтобы принять окончательное решение о том, какой метод правильнее, если не эффективнее. И обязали бы участвовать в ее заседании всех виноделов.
— Если бы вы мне лгали, — ответил Фрейд, — ваш взгляд часто уходил бы вверх и вправо, словно для того, чтобы увидеть что-то, чего нет и о чем вы потом рассказали бы мне. Но вы смотрите вверх и влево, пытаясь мысленно увидеть подлинное воспоминание.
Ученый не был вполне уверен в правильности этого утверждения, хотя оно было основано на наблюдениях над сотнями его пациентов. Статистика теперь признана наукой, но такой, которая имеет дело с вероятностями, поэтому всегда остается место для сомнения. А ему, который оказался посреди этого хаоса информации, сомнения были нужны, как жаждущему морская вода.
— Наш главный подозреваемый — кардинал де Молина-и-Ортега, — прошептал Пьер Жирар. — У него нет официальных должностей, и поэтому он полностью свободен. Он с детства привык пользоваться властью, а вы хорошо знаете, как это опасно.
Фрейд кивнул: было доказано, что худшие извращения бесшумно укореняются в высших классах общества, представители которых готовы устроить себе разрядку, когда рядом нет посторонних.
— Говорят, — продолжал Жирар, — что у него много скелетов в шкафу и что это тайны не его, а других кардиналов, которые он готов использовать при первом удобном случае. Если он из-за своей молодости не станет папой, то, возможно, получит должность Государственного секретаря.
— Мне кажется, Рамполла крепко держит эту должность в руках, — возразил Фрейд.
— Конечно! — согласился швейцарец на французском языке. — Но между ними идет война. Если Рамполла не взойдет на престол, де Молина одним щелчком вышибет его из кресла госсекретаря. И как раз Рамполла может быть преступником — мучителем девушек и убийцей, который довел нашего товарища до самоубийства, если только не велел кому-то сильному и верному выбросить его из окна вместе с девушкой.
Левая нога Фрейда начала дрожать: двое подозреваемых из трех — кандидаты на престол святого Петра! Это уж слишком. Однако он не понимал, какой мотив мог быть у Рамполлы. Жирар, словно прочитав этот вопрос в глазах собеседника, улыбнулся и заявил:
— Рамполла масон, — тут швейцарец поморщился, — а среди обрядов этой проклятой породы есть принесение в жертву девственниц, разве вы этого не знаете? На своих собраниях масоны плюют на крест, призывают дьявола и убивают невинных, сначала надругавшись над ними.
— Вы не путаете их с евреями?
Фрейд мог бы промолчать еще и потому, что увидел, как на лице гвардейца мелькнула тень догадки. И выдерживал взгляд Жирара до тех пор, пока в глазах гвардейца не мелькнула улыбка.
— Вы еврей, доктор Фрейд! — воскликнул Жирар и хлопнул ладонью по колену. — Какой же я дурак, что не вспомнил, мне ведь сказали и об этом. Ну, про нас, швейцарцев, говорят, что мы тупоголовые, и, возможно, это правда, раз я не понял вашу шутку. Я все больше уважаю вас, доктор Фрейд.
Этот Жирар, кажется, действительно славный парень. Возможно, он был бы счастливее, если бы предпочел пасти коров, а не поступить на службу в Ватикан. Его щеки были бы румянее и не впали бы раньше времени, у него были бы два белокурых ребенка, а жена ждала бы третьего малыша, и ее соски уже набухли бы от молока.
Движением мышц лица Фрейд дал ему знак продолжать, хотя приближалось время ужина с Марией (это по поводу набухшей груди).
— Среди тех, кто был во дворце в ту проклятую ночь, — продолжал снова ставший серьезным молодой гвардеец, — мы считаем, что можем исключить из числа подозреваемых кардинала-декана Орелью ди Санто-Стефано. Он человек слишком строгих взглядов для того, чтобы иметь какое-то отношение к торговле девушками. И к тому же женщины стоят дорого, а он, кажется, скупее…
Пьер Жирар замолчал, и хотя оба знали, что следующее слово — «еврей», оба произнесли его только мысленно.
— А теперь скажите мне, доктор, к каким выводам пришли вы?
По поводу Орельи он тоже мог согласиться с Жираром. Строгость в вопросах морали часто сопровождается обсессивно-компульсивными расстройствами, и во многих таких случаях наблюдается задержка фекалий в заднем проходе. Навязчивая страсть к порядку и скупость означают потребность сдерживать себя, а она — признак сильного Сверх-Я, проявления которого доктор много раз наблюдал у этого кардинала. Значит, более вероятно, что Орелья во всем любит движение в обратную сторону и страдает запором, чем то, что он сексуальный извращенец.
— Не обижайтесь, дорогой Жирар, но профессиональная тайна вынуждает меня молчать. Однако можете быть уверены, что ваши сведения были мне очень полезны. Как только смогу, я дам вам о себе знать.
И Фрейд встал со скамьи, но его собеседник остался сидеть и выглядел скорее смирившимся, чем обиженным.
— Тогда, если можете, доверьтесь Анджело Ронкалли. Он истинный верующий, и ему многое известно, хотя он, как и вы, не может ни с кем поделиться своим знанием из-за тайны исповеди. Он уже дал обет хранить эту тайну, хотя еще не священник.
Странная эта католическая вера: она запрещает человеку что-то делать еще до того, как он получает возможность это сделать. Он пока не может исповедовать, но уже не может рассказывать о том, что было сказано ему на исповеди.