— Ваше высокопреосвященство, мы здесь для печального и почетного дела, — произнес Лаппони ритуальную фразу.
— Разумеется, я вас ждал, — ответил Орелья. — А где вы собираетесь работать?
— В амбулатории. Мы уже принесли туда стол и выбрали сосуды для погребения внутренностей.
Врачи почувствовали подозрительный аромат, и доктор Моццони толкнул локтем доктора Россони. Они без слов согласились друг с другом, что этот запах должен ощущаться после, а не до бальзамирования трупа.
— Жара могла раньше времени разрушить тело, — сказал Орелья таким тоном, словно собирался пересказать им все Откровение ангела. — Поэтому я приказал омыть его и натереть бальзамом.
— Разумеется, вы поступили прекрасно, — поспешил сказать Лаппони, который уже увидел краем глаза, что старший камердинер покачал головой и потом обхватил ее руками. — Спасибо, ваше достопочтеннейшее высокопреосвященство, но теперь доверьте его нам.
В тишине амбулатории, где резко пахло дезинфицирующими препаратами, Лаппони, стоя перед голым телом папы, подал скальпель сначала Моццони, потом Россони — в алфавитном порядке. После их отказа (которого он, впрочем, ожидал) главный врач вздохнул и отдал себя в руки Бога, раз именно наместник Бога находится в его собственных руках. Худоба Льва облегчила Лаппони работу. Главный врач вынул внутренние органы, надрезал сухожилия и впрыснул в кровеносную систему смесь воды и формальдегида. Большим металлическим шприцем Лаппони извлек из ног, рук и позвоночника сколько мог костного мозга и заменил его концентрированным раствором формалина.
Теперь Лаппони, без пиджака и весь мокрый от пота, рядом с двумя собратьями, которые играли лишь роль вешалок, ощутил внутри себя незнакомую силу. В эти минуты, те самые, которых так боялся, он впервые испытал приятное сексуальное желание. Оно было сильнее желания, которое возбудила в нем официантка из театра «Салон Маргарита», севшая к нему на колени примерно два года назад, а он помнил о ней до сих пор. К концу процедуры бальзамирования, надувшись от удовлетворения, положил по тампону, натертому ароматной миррой, в горло, рот, ноздри, уши и даже в задний проход папы. Коллеги смотрели на то, что он делал, онемев от изумления.
— Это древняя процедура, — с удовольствием объяснил им главный врач. — Через сто лет мумия будет еще цела и сохранит приятный запах. Коллеги, не хотите ли иметь честь завершить работу — зашить ему веки?
Коллеги промолчали, и Лаппони сделал это сам так же изящно и умело, как его жена вышивала льняные вещи: беда, если швы будут заметны.
На тело снова была надета белая рубаха, поверх нее заблестело красное облачение-казула, украшенное драгоценным золотым шитьем, двойная накидка-моццетта из белой шерстяной ткани, вышитой черными крестами, а на голову была надета очень высокая белоснежная митра. Затем труп Льва Тринадцатого был уложен на черный катафалк и выставлен в капелле Святых Таинств. В течение девяти следующих дней останки папы будут доступны для публики, и по традиции те, кто придет прощаться, будут целовать ему ноги. Но в первый день эта честь будет предоставлена лишь тем, кто живет или работает в Ватикане. Они — и кардиналы, и слуги — простятся с ним раньше, чем даже правители всей Европы.
Зигмунд Фрейд был в числе этих привилегированных. Посещение останков Льва не доставило ученому удовольствия. Одно дело — идея смерти, которую он часто изучал и над которой часто размышлял, и другое дело — оказаться перед трупом. Когда-нибудь нужно будет подумать о том, имеет ли это отвращение какую-то невротическую причину. В конце концов, если подумать, куриное бедро или свиная отбивная вызывают у него не отвращение, а совсем иные чувства, хотя они тоже куски мертвых существ. Значит, у него тоже есть нелепая мысль, что смерть заразна и от нее надо держаться подальше.
Он сел на скамью, принял строгую позу и стал ждать, пока пройдет столько минут, сколько полагается для должного почтения. Уже вставая, ученый заметил, как сбоку от него опустился на колени кто-то в темной рясе. Фрейд узнал плоский затылок Анджело Ронкалли и не ушел, а стал ждать, пока тот закончит молиться.
— Добрый день, доктор, — шепнул ему Ронкалли.
Хотя лицо у послушника было свежее, было видно, что он провел ночь без сна.
— И вам добрый день, Анджело, — ответил Фрейд и кашлянул, прочищая горло: обстоятельства обязывали его говорить вполголоса, а он к этому не привык. — Счастлив видеть вас: я боялся, что у меня больше не будет такой возможности.
Ронкалли вынул из внутреннего кармана рясы белый сверток и тихо сказал:
— Это вам от папы.
Фрейд инстинктивно взглянул на катафалк и представил себе, что папа поднял ладонь, приветствуя его. Через секунду доктор сжимал в руке маленький сверточек, внутри которого пальцы чувствовали знакомую форму.
— Там ключ? — удивленно спросил он. — Что это? Подарок?
— Возможно, да; в определенном смысле. Слушайте меня внимательно, доктор, потому что, боюсь, это последний раз, когда мы видимся. Через несколько дней в Сикстинской капелле соберется конклав, чтобы выбрать нового папу. Этот ключ — единственный, который открывает крошечную комнату наверху; я вам скажу, как туда пройти. В ней есть закрытое решеткой окошко, которое выходит прямо в капеллу. Оттуда вы сможете видеть и слышать все, что будет происходить во время конклава.
То малое количество воздуха, которое еще было в легких Фрейда, со свистом вырвалось наружу из его рта. Из хаоса его мыслей выделилась одна, но прежде, чем ученый смог додумать ее до конца, снова зазвучал голос Ронкалли. И этот тихий голос показался Фрейду громом старинной пушки.
— Наша вера так велика, что даже две тысячи лет интриг не могут ее повредить. Весь этот дворец, капеллы, коридоры и комнаты созданы так, чтобы тайны не оставались тайнами, в том числе те из них, которые даже сам Бог отказывается выслушивать на исповеди. Именно поэтому в молитве «Отче наш» сказано: «прости нам долги наши, как мы прощаем должникам нашим». Давая вам этот ключ, папа хотел уплатить вам свой долг за то, что подслушивал вас. Это больше не расследование, доктор Фрейд; это поручение, которое он доверил вам. В этом тайном закутке вы будете видеть и слышать, а сами будете не видны и не слышны, и узнаете, будут ли те три кардинала набирать больше всего голосов.
— Даже и не думайте об этом, Анджело, — прошептал Фрейд, оглядываясь. — Вы действительно думаете, что я смогу прятаться в комнате и подслушивать во время самой секретной церемонии в мире?
— Я полагаю, что вы будете в хорошем обществе.
— Что вы имеете в виду? — спросил Фрейд, встревожившись еще больше.
Анджело Ронкалли в ответ только улыбнулся. Эта обезоруживающая улыбка напомнила Фрейду одну патологию, которую он наблюдал у некоторых своих пациентов, в основном у мужчин. Она напоминала доктору веселую паранойю. Эти пациенты часто не могли понять, по какой причине родные заставляют их терпеть его посещения, однако без труда соглашались обследоваться по его методике. И даже проходили обследование с тем веселым и полным удивления интересом, с которым они проводили свою повседневную жизнь в мире, состоящем из красоты, цветов, доброты и щедрости.
Фрейд много раз задавал себе вопрос: справедливо ли, чтобы самонаблюдение по методу психоанализа лишало этих людей иллюзии, что они живут в идеальном мире, и заставляло не только видеть неидеальную и часто жестокую действительность, но еще и принимать ее?
— Я хотел сказать, что в этой комнате бывали папы и кардиналы, святые и государи. Среди них были те, кто слушал и смотрел ради своей личной выгоды, но были и те, кто помогал Святому Духу сойти на души участников конклава: помоги небу, чтобы потом небо помогло тебе.
Да, Анджело сумасшедший, как те его радостные пациенты, и он тоже будет сумасшедшим, если примет это предложение. Но, хотя Фрейд не был ни святым, ни искателем выгоды, мысль исследовать таким образом конклав — коллективную совесть мира манила его, несмотря на все логические рассуждения.
— Я все понимаю, — Фрейд снял очки и протер их носовым платком, — и польщен тем, что услышал. Но какой во всем этом смысл? Если один из этих троих будет избран папой, что я смогу сделать? Кричать через решетку, как будто мой голос — голос Бога?
Анджело Ронкалли вздохнул: настало время открыть последнюю тайну, ту, которую не было бы нужно сообщать доктору, если бы Лев был жив. Тайну, которая не понравится доктору Фрейду. Возможно, из-за нее он ответит отказом.
— Папа выбрал вас не только из-за ваших несомненных дарований, но и еще по одной причине — из-за вашей национальности и ваших связей при австрийском дворе.
Фрейд посмотрел на послушника изумленно и растерянно; на лбу доктора появились глубокие складки, затем он снова надел очки, сложил руки на груди и опустил голову, словно желая положить ее на воображаемую плаху. А Ронкалли продолжал говорить:
— Уже много столетий действует постановление, согласно которому императоры-католики Священной Римской империи могут запретить избрание папы. Это называется ius exclusivae — «исключительное право». Последним императором, который применил свое право вето был дядя вашего Франца-Иосифа, австрийский император Фердинанд, который использовал его против кардинала-итальянца в 1846 году. Среди нынешних правителей только император Франц-Иосиф имеет такую привилегию. Папа в обмен на какие-то уступки — какие именно, я не знаю, получил от императора обещание применить это древнее право.
Ронкалли помолчал, давая Фрейду усвоить то, что было сказано: на лице доктора, пока тот слушал, отражалось что-то среднее между недоверием и досадой.
— Я надеюсь, доктор, что вы поняли меня и не истолковали мои слова в дурную сторону. Выбирая вас, папа Лев предвидел все. Через вас он доверил Богу свою последнюю надежду не допустить, чтобы первым папой двадцатого века стал недостойный и опасный человек.
От этих слов Ронкалли ученый почувствовал себя мифологическим героем, которого боги приговорили к вечному наказанию. Героем из-за поручения, которое на него возложили, но в цепях, как Прометей. Скованным Церковью, которая все больше похожа на Олимп, где сражения между богами всегда кончаются бедствиями для людей.