— Значит, — заговорил Фрейд, четко произнося каждое слово, — если я замечу, что один из трех кардиналов близок к тому, чтобы получить нужное количество голосов для того, чтобы стать папой…
— Вы были бы должны обратиться к австрийскому послу в Риме; он уже предупрежден.
Фрейд покачал головой, давая Ронкалли понять, как нелепо его требование. Но послушник опять улыбнулся и спокойно добавил:
— Поверьте мне, это намного проще, чем вы думаете. Посол, граф Сечен, уже имеет письмо с печатью его императорского величества. Не хватает только имени кардинала, к которому будет применено право вето, и назвать это имя в случае необходимости — ваша задача, доктор Фрейд!
— Я все еще не понимаю. Разве не проще было бы доверить это дело участнику конклава, который пользовался доверием папы?
— Теоретически вы правы, — серьезно ответил Ронкалли, — но, если один из кардиналов или какой-нибудь другой священник раскроет хотя бы малейшую подробность происходящего на конклаве, он автоматически будет отлучен от Церкви. А папа никогда бы не допустил этого. Вы еврей и атеист, доктор, поэтому вас это не касается, но для нас это имеет первостепенное значение.
Доктор Фрейд принял позу, по которой посторонний наблюдатель принял бы его за искренне набожного католика, который скорбит о смерти папы: пальцы сложены для молитвы, лоб упирается в них, плечи слегка вздрагивают — очевидно, от рыданий. На самом же деле Фрейд смеялся. Этот смех был совершенно неуместным, и потому его невозможно было остановить.
Несомненно, смех был нервный, и вызвала его цепочка мыслей, толчком к которым послужили слова Ронкалли. Недавно Фрейду в руки попала книга итальянского исследователя Беккари, который писал о своей ужасной жизни на Борнео среди охотников за головами, орангутангов-убийц и гигантских хищных цветов. Этот человек мог бы поклясться, что объехал все самые опасные места мира, но он не бывал в Ватикане.
— Как вам это показалось, доктор? — окликнул его Анджело Ронкалли. — Папа Лев подумал обо всем, вам так не кажется? Он был мирным человеком, но имел острый ум и чистое как у ангела сердце.
— Люцифер тоже был ангелом, — ответил Фрейд, который сумел овладеть собой и сидел как вначале, опираясь спиной о спинку скамьи.
— Люцифер означает Носитель Света, — сказал Ронкалли и кивнул в знак согласия. — Такого, как свет вашего масонства. Он был не злым, только немного высокомерным, и ошибся — восстал против самого Него. — Тут Анджело поднял указательный палец вверх.
— Это угроза?
— Нет, — серьезно ответил Анджело, — ни в коем случае. Это не про нас. Восстать был его свободный выбор. Но теперь свой выбор должны сделать вы. Если вы согласитесь, на что я надеюсь, я скажу вам, как пройти в ту комнату. И поверьте мне, увидеть вас будет невозможно: решетка так скрыта во фреске, что совершенно не заметна. Эта уловка — работа Микеланджело, заказанная папой Климентом. Этот папа не зря был из рода Медичи.
Вот как получилось, что 31 июля в тот момент, когда опечатывали дверь Сикстинской капеллы, запирая внутри шестьдесят четырех кардиналов, вызванных избирать нового понтифика, Зигмунд Фрейд, сделавший свой выбор, запер на ключ дверь своей комнаты и взял за руку горничную Марию.
Глава 29
Когда Фрейд сел вместе с ней на диван, не выпуская ее ладонь из своей, первая мысль Марии была о белье под одеждой. Ей сразу же стало стыдно этого, но мысли — как комары. После того как комар тебя укусил, ты можешь его прогнать, но вред уже причинен. Доктор сидел неподвижно и молчал; его глаза смотрели куда угодно, только не на нее. Иногда, и даже часто, мужчины от страха не знают, что делать: они боятся и быть отвергнутыми, и показаться наглыми. В таких случаях женщина сама должна сделать первый шаг. И Мария его сделала: сняла с головы чепчик и положила свободную ладонь на ладонь доктора, лежавшую на ее другой ладони. Фрейд опустил голову, и Мария стала ждать, чтобы эта голова поднялась. Она не знала, какие обычаи у синьоров, но ее муж в этот момент уже просунул бы свои ладони ей между бедер. Нет, от доктора она ждала чего-то большего и лучшего.
За окном начинал подниматься туман, и Мария подумала о развешанной одежде. Летние грозы всегда такие — появляются, когда меньше всего их ждешь, рывком выплескивают на землю дождь, который удерживали в себе и который часто бывает желанным, а потом уходят столь же быстро, как пришли. Иногда мужчины ведут себя так же. Часы пробили десять раз, и на последнем ударе Фрейд глубоко вздохнул.
— Мария… — произнес он.
— Да, доктор.
— Мария…
— Я здесь.
— В этом-то все и дело.
Фрейд встал, вынул из кармана пиджака сигару «Трабукко», но не зажег, а положил на стол, стоявший рядом с диваном. Потом он скрестил руки на груди и посмотрел собеседнице в глаза.
— Мария…
— Говорите со мной, доктор, но больше не зовите меня по имени, а то кажется, что вы призываете Мадонну.
Этими словами ей удалось вызвать улыбку на серьезном лице Фрейда, и Мария успокоилась: во всяком случае, он не сообщит ей плохую новость. Доктор снова сел рядом с ней и опять взял ее за руку.
— Думаю, что, как только выберут нового папу, я вернусь в Вену.
Мария уже знала об этом, но ей стало чуть-чуть горько услышать это от самого доктора.
— Я хотел сказать, что мне неприятно, то есть… я бы хотел лучше узнать вас. Больше узнать о вас, о вашей жизни — в общем о том, что вы делаете.
— Я служанка и ничего больше, доктор Фрейд.
— Это неправда, — возразил он. — У вас есть странная мудрость, вы делаете простыми самые сложные вещи, вы даже заставили меня задуматься над некоторыми из моих теорий. Словно я пытался прийти к выводу обходными сложными путями, а вы проводили прямую линию и попадали в нужную точку.
— Может быть, это потому, что я женщина и не умею говорить как вы, не знаю трудных слов. У меня была только одна учительница — жизнь.
— Это так, но женщины, с которыми я знаком, кроме моих пациенток, всегда только слушали меня. А вы отвечали, несколько раз даже осмелились возразить, и предлагали.
— Наверное, у меня лицо быстро двигается, — пошутила Мария и засмеялась, потом снова стала серьезной и спросила: — Вы это мне хотели сказать? Для этого закрыли дверь на ключ?
Фрейд убрал с ее ладони руку, снял очки, протер их носовым платком. Мария приготовилась встать.
— Нет, подождите, — сказал он ей. — Дело в другом. Я боюсь, что Крочифиса может оказаться в опасности. Если тот, кто добивался ее, станет папой, уже одно ее присутствие здесь станет для него помехой, хотя бы из-за страха, что она будет его шантажировать.
— Я это знаю, — ответила Мария. — Я не дура и уже подумала об этом. Я сказала начальнице, что моя дочь больше не придет сюда работать. Рассказала, будто дочь просватана и жениху не нравится, что она работает. Теперь если тот, кто добивался ее, услышит, что она ушла отсюда, он поймет, что девушка выбрала другой путь. Крочифиса взбесилась, когда я сказала ей об этом, и это еще больше убедило меня, что я поступила хорошо.
— Да, — Фрейд прикусил губу, — я согласился бы, что это наилучшее решение. Но деньги облегчали вам жизнь. Если вы разрешите, я хотел бы внести свой вклад…
Мария сложила руки на животе и встала с дивана — резким и уверенным движением. Ей хотелось плакать, но она загнала слезы в горло и мысленно назвала себя дурой.
— Вы обижаете меня сейчас и раньше тоже обидели. Пожалуйста, не делайте такое лицо: ваши слова — позор для вашего ума и, как я думаю, для вашей деликатности. Я по-прежнему считаю вас деликатным человеком, доктор, и думаю, что под оболочкой суровости у вас есть душа, даже если вы не верите в ее существование. Возвращайтесь в Вену, доктор, как только появится возможность. Я надеюсь, вы поняли, что произошло внутри этих старых грязных стен, и не сомневаюсь, что найдете решение. Я говорю не только об истории со смертью этих двух молодых людей.
Она в последний раз взглянула на доктора и направилась к двери.
— Мария…
Она остановилась в нескольких шагах от двери.
— Вы опять?
— Прошу вас, вернитесь сюда.
Это было сказано голосом больше подходящим сыну, чем великому врачу, человеку, который может разговаривать с кардиналами и папами, должен бы знать этот мир и пробудил у Марии нелепую надежду, возможно не желая этого по-настоящему. Материнский инстинкт, который столько раз обманывал Марию, заставил ее снова подойти к доктору.
— Я глупый человек, — сказал Фрейд, опустив голову, — потому что, зная все, что, как я считаю, мне известно о человеческой душе — я имею в виду, о психике, я зациклился на моих ошибках и продолжаю их совершать. Мне был бы очень нужен другой доктор Фрейд, к которому я мог бы пойти. Это правда, я не шучу. Происходит именно то, о чем я сказал вам недавно: я брожу вокруг цели, а вы идете к ней прямо. Все же я рад, что вызвал у вас улыбку, как до этого вы вызывали ее у меня.
Вспыхнул холодный свет молнии, раздался удар грома, и порыв ветра с треском распахнул створки окна, разбив стекла. В следующую секунду небо раскрыло свои шлюзы, и в комнату стали падать крупные капли дождя. С письменного стола улетели несколько листков, закачалась люстра. Мария подбежала к окну, чтобы закрыть ставни. Осколки стекла хрустели под ее башмаками.
— Подождите, я вам помогу. Осторожней! Не порежьте руки! — крикнул Фрейд.
Они снова оказались рядом и стали подбирать осколки с пола, а за окном гроза давала волю своему короткому гневу. Нагнувшись до пола, они приближались друг к другу, пока не коснулись плечами. Ни он, ни она ничего не сделали, чтобы отодвинуться от соседа, но и теснее прижиматься тоже не стали. Когда Мария повернула свое лицо к Фрейду, он тоже взглянул на нее. Оба, стоя на корточках, улыбнулись друг другу, и сладкая сила, которая рождается от страсти, заставила их лица сблизиться. Оба закрыли глаза, и их губы слегка соприкоснулись. Но тут приступ кашля заставил Фрейда отодвинуться, и Мария, упираясь руками в пол, встала, сжимая в ладони несколько кусков стекла. Фрейд сел на пол, оперся плечами о стену, поднес ко рту сигару «Трабукко» и, зажигая ее, заметил, что его рука дрожит. Он посмотрел на Марию, которая заканчивала подбирать осколки и собиралась положить их в корзину для бумаг.