Зигмунд Фрейд услышал колокольный звон, когда читал «Родственные натуры» Гёте и особенно долго задержался на фразе: «К счастью, человеческому существу удается воспринять только определенную степень несчастья: более сильное горе уничтожает человека или оставляет его равнодушным. Существуют ситуации, в которых страх и надежда сливаются вместе, гасят друг друга и растворяются в тупом бесчувствии». «Если бы я был таким чувствительным, как этот немецкий писатель, моя теория человеческой психики уже давно пересекла бы океан», — подумал он. Он представил себе, что перед ним Мария и что он может говорить с ней как мужчина с мужчиной, то есть как человек с человеком.
«Я беспокоюсь за тебя. Нет, это не совсем верно: я больше тревожусь за себя самого, потому что знаю: мне не удалось полюбить тебя. И это мучит меня, потому что больше нет времени, чтобы вернуться назад».
«Если бы ты имел мужество пойти до конца и читать в своей душе так же, как читаешь в душах своих пациентов, мы бы сейчас ехали в Неаполь, ты и я, вдвоем, не зная, что принесет нам будущее, но надеясь, что будем жить».
Нет. Мария никогда бы так не сказала. Она бы выразилась проще и прямее. Может быть, так:
«Твое эго безгранично, доктор Фрейд. Достаточно было бы, чтобы ты согласился уйти, и все было бы решено — одним способом или другим».
Опять не то. Мария не сказала бы ни «эго», ни «безгранично». Из-за всех мер предосторожности, которые он приказывал себе соблюдать в своей работе, чтобы не возник проклятый «перенос» — взаимное влечение между аналитиком и пациентом, он теперь был не в состоянии войти в свои чувства и в чувства Марии.
— Ты упустил свой случай доктор, и самое печальное то, что ты и меня заставил его упустить.
Вот это верно. Возможно, этот ответ был бы самым логичным и самым вероятным: он прямой, простой и без недостатков, почти как она.
А в это время звон колоколов быстро разносился по Риму. Сначала он мешал Фрейду: ученый больше не мог сосредоточиться ни на чтении, ни на образе Марии. Но через минуту Фрейд понял, что могло произойти, услышал голоса вдали и осознал, что это не шум уличной драки, а крики радости. Значит, папа избран.
Сначала ему стало любопытно, но печальное равнодушие тут же погасило этот интерес. Ему было даже не важно, сделали папой Рамполлу или нет. Рамполла на папском престоле был бы ему неприятен только из-за того, что это беспокоило бы душу Льва, хотя Фрейд не верил в существование душ. Было бы прекрасно, если бы души существовали: это придало бы больше значения отношениям между смертью и жизнью. Но, как сказано в старой еврейской поговорке, Бог этого просто не захотел.
Фрейд закрыл окно, чтобы не слышать праздничных криков, и снова погрузился в книгу Гёте. И потерял счет времени: чем приятнее занятие, тем быстрее проходит время. Поэтому слишком быстрым оказалось возвращение доктора в реальный мир, когда раздался настойчивый стук в дверь. Когда перед его глазами возникло лицо де Молины-и-Ортеги, это было для ученого как удар по щеке. На этом лице была улыбка — нет, даже больше: оно сияло.
— Добрый день, доктор Фрейд. Для меня огромное удовольствие снова увидеть вас.
Резкий спад давления при быстром вставании с кресла заставил ученого покачнуться.
— Вы хорошо чувствуете себя? — спросил кардинал, идя ему навстречу.
— Конечно, да; извините меня, ваше высокопреосвященство, я задумался.
— Раз так, хорошо; вы сейчас видите меня здесь потому, что я принес вам великолепную новость. — Молодой прелат раскинул руки, словно желая обнять Фрейда. — У нас есть папа!
Любопытство снова всплыло на поверхность сознания и стало настойчивым. Фрейд молча ожидал, что де Молина скажет дальше; так молчал когда-то Аарон, увидев своего брата Моисея, который спускался с горы, неся скрижали Завета. Слова, которых ждал ученый, не были словами Бога, но все же были важнейшей новостью, касавшейся последователей Господа.
— Он еще не успел показаться народу на балконе, — продолжал говорить де Молина, — но толпа уже собирается. Я пришел сообщить вам об этом заранее. И мне было приятно встретиться с вами, поэтому я позволил себе обойтись без посредников и посланцев.
— Я… я… буду счастлив встретиться с ним. И… кто же избранник?
— Какой же я дурак! — Де Молина ударил себя ладонью по лбу. — Как вы могли это знать? Избран его высокопреосвященство, достопочтеннейший патриарх Венеции Джузеппе Сарто; он взял себе имя Пий Десятый в честь своего великого предшественника Пия Девятого, нашего последнего короля. Прошу вас, идемте со мной, доктор: новый папа ждет вас, и, не знаю, по какой тайной причине, он уже проявил ко мне особое благоволение. Я вижу, что вы озадачены, доктор. Возможно, вы не ожидали его избрания? Не говорите мне, — де Молина подмигнул, — что у вас был свой кандидат.
Вместе с де Молиной, державшим его под правую руку, Фрейд прошел по длинному коридору до главной лестницы. В одной из выходивших на нее комнат — в маленькой гостиной, куда имели доступ только высокопоставленные сановники папского двора — шел пролог пьесы, которую можно было назвать трагедией или комедией жизни. Той пьесы, которая привела его в Рим. Ему почти казалось, что он слышит крики первой жертвы и ее убийцы; он старался услышать главное — голос того, кто послал убийцу, чтобы попробовать его узнать.
Каким бы ни был этот голос — низким или высоким, басом или тенором, он проник и в уши несчастной Крочифисы и убедил ее отдать его обладателю частицу ее юности (какую частицу, Фрейд не знал). О ее невинности Фрейд не стал бы держать пари. Чей это был голос? Рамполлы, которому он помешал стать папой? А может быть, Орельи, хмурого и холодного как лед камерлинга, который однажды уже был кандидатом на престол? Или самого неспокойного де Молины, который был чересчур вежлив, когда говорил ему о чудесном будущем пути Пия Десятого. А возможно, ни одного из трех, если странный ум Льва был полон не Святым Духом, а в первую очередь духом вина «Мариани» с перуанской кокой. Эту гипотезу не стал бы недооценивать Шерлок Холмс.
— Ах, доктор, если бы я только мог говорить с вами, я бы вам рассказал, что произошло. Но вы знаете: я не могу, это был бы ужасный грех. Я не мог бы сделать этого даже, если бы лежал на той вашей кушетке, несмотря на врачебную тайну, которая гарантирует ваше молчание; не мог бы, даже если бы загипнотизировали меня. А может быть, смог бы? Что вы об этом думаете?
— Если существует способ сказать мне что-либо, чтобы открыть мне эти тайны и не понести наказание от Бога, я бы охотно применил этот метод, и я к вашим услугам.
Де Молина высвободил свою ладонь из-под руки ученого, потом остановился, поглядел на него, качая головой, и звонко рассмеялся.
— Если бы вы были католиком и вас просвещала благодать, я бы посоветовал вам поступить в Общество Иисуса. Только истинный иезуит мог бы сравниться с вами в остроумии. Но мы уже пришли, а потому продолжим наш разговор позже. Мне любопытно и забавно общаться с вами, доктор.
Зигмунд Фрейд не успел ответить на эти слова: дверь открылась, и он увидел большую комнату, где слуги в ливреях и благородные особы в пурпуре суетились вокруг человека, уже одетого в белое. Насколько предыдущий папа был худым и маленьким, настолько же новый оказался румяным и дородным.
Фрейду он не понравился с первого взгляда, и ученый решил, что причина в ощущении, будто Пий незаконно занял чужое место, будто этот папа ненастоящий. В семье тот, кто чувствует себя жертвой остальных, иногда может дать себе волю в истерии, но он, доктор Фрейд, не станет ее жертвой. В конце концов, не его дело, кто занял место Льва. Среди множества людей, которые кудахтали вокруг нового понтифика, один молчал и поправлял на плечах нового папы церемониальный плащ-плувиал, белый и длинный.
— Это Аннибале Гамарелли, — шепнул ученому на ухо де Молина. — Уже больше ста лет его ателье одевает пап.
— Как же он узнал размеры одежды, если папа только что избран? — спросил в ответ Фрейд.
— Вы слишком недоверчивы, доктор, — сказал де Молина и погрозил ему пальцем. — Портной подготавливает три одежды разного размера и приносит их все. Поэтому достаточно небольшой подгонки, и дело сделано. Но идемте: Гамарелли как будто нет здесь. Он истинно верующий человек и не выдаст ничего, о чем надо молчать.
Де Молина опустился на колени перед папой, понтифик положил ладонь на его шапочку, молодой прелат поцеловал папе руку и встал, указывая на Зигмунда Фрейда, прямого как статуя и неподвижного, если не считать нервного вздрагивания губ, искавших призрак сигары. Движением ладони папа велел ему подойти ближе, и статуе пришлось сойти с пьедестала.
— Подходите, сын мой, не бойтесь, — произнес голос человека в белом. — Его высокопреосвященство уже отозвался мне о вас очень хвалебно.
Зигмунд Фрейд не пошел дальше почтительного поклона, в том числе и оттого, что совет папы не бояться подойти к нему не понравился ученому. Чего он может испугаться? Того, что его обратят в католическую веру? А папа тем временем уже повернулся к портному и сказал тому, что пояс немного давит ему талию. Фрейд начал отступать назад по диагонали, как шахматный конь, но тут понтифик повернул к нему голову, любезно улыбнулся и спросил:
— А что вы делаете здесь, в Риме? Вы, конечно, приехали не для того, чтобы утешить нас, несчастных, которым пришлось взять на себя такой тяжелый груз.
— Я турист, ваше святейшество, приехал как турист, — ответил Фрейд, немного помедлив от неуверенности и изобразив на лице что-то, что ему хотелось выдать за удовлетворение.
Снова поклон — и он смог отступить назад и затеряться среди красных и черных ряс. Однако у двери его остановил де Молина-и-Ортега, сбросивший маску вежливости.
— Я приду повидать вас завтра, доктор Фрейд. А пока советую вам собирать вещи, разумеется, без спешки. Мне позволено выплатить вам дополнительное вознаграждение за ваши услуги. Надеюсь, это вас не обидит.
Итак, еще двадцать четыре часа, самое большее тридцать шесть часов, и прощай, Рим. Все случилось так, как он предвидел, никаких сюрпризов, но Фрейд был обижен тем, как де Молина сообщил ему об этом.