Такая же реакция была у одной его пациентки, жены известного венского адвоката, которую он лечил в прошлом году. Случай был самый обыкновенный — обманутые надежды в области секса, которые, по ее словам, привели к тому, что она часто занималась мастурбацией. По ее же словам, он делала это слишком часто и боялась, что с ней случится припадок, который доведет ее до сумасшествия. Он почти сразу понял, что все это — длинный ряд лживых выдумок, и сказал ей это. Женщина обиделась, выписала ему чек на сумму вдвое больше, чем положенный гонорар, швырнула чек на стол, ушла из кабинета и больше не появлялась. Но о де Молине и двух остальных он ничего не выяснил. Или, может быть, выяснил?
Глава 35
В трагедиях Шекспира немного позже середины третьего акта начинается расплата. Это апофеоз выяснения отношений, открытия тайн и разъяснений, которые предшествуют финалу. Зигмунду Фрейду казалось, что он, не перескакивая через эпизоды, оказался в эпилоге, но на поставленные вопросы нет никакого ответа. Жизнь отличается от трагедий, хотя трагедии — часть жизни. Похоже, все закончилось как в той необычной симфонии Гайдна, в которой музыканты один за другим перестают играть, уходят со сцены, и наступает тишина.
Фрейд провел вечер в кафе Греко, где позволил себе выпить две рюмки абсента, и пошел спать, с горечью осознавая, что был орудием в невидимой, вернее, менявшей свой облик руке, которая им управляла. В руке другого, гигантского доктора Фрейда, который путем обманов и трюков заставлял его говорить и действовать, манипулировал им и, возможно, даже воздействовал на него, чтобы достичь своих целей. Этот загадочный и непонятный психоаналитик-кукловод принимал в его уме облик то Льва Тринадцатого, то Орельи, то де Молины, а иногда даже обличье Августа, молчаливого шофера, который под конец оказался кем-то вроде тайного агента. Но чей Август агент, неизвестно. Возможно — загадочной организации Sodalitium, о которой говорил. Если, конечно, она действительно существует. В общем, кому Фрейд на самом деле служил в эти недели и каким был результат его присутствия здесь — видимо, тайна, достойная тех, которые лежат в основе католического вероучения.
С уверенностью он мог сказать лишь одно: благодаря ему, но под влиянием верности молодого Ронкалли Льву Тринадцатому Рамполла не был избран папой. Если бы только Фрейд верил в существование призраков! Тогда он хотя бы имел надежду вызвать дух Льва и спросить у него, чем в конце концов стало поражение Рамполлы на выборах — добром или злом. Он выпустил изо рта облачко дыма (от сигары «Рейна Кубана», последней перед тем, как задремать), и ему показалось, что оно стало похоже на профиль покойного Льва в белой одежде, круглой папской шапочке и одной длинной худой рукой, которая была протянута к окну. Как будто умерший хотел напомнить ему, что похожее окно на верхнем этаже стало местом гибели двух молодых людей, которых вытолкнул из него или подтолкнул к прыжку человек с черной душой. Теперь этот человек в любом случае не стал папой.
Зигмунду иногда даже во сне не удавалось перестать быть доктором Фрейдом. Поэтому, почувствовав на своих губах тепло губ Марии, он, продолжая спать, подумал, что это обычный сон об осуществлении неудовлетворенного желания. Это было приятно, пока ее рот не стал прижиматься к его рту так крепко, что он стал задыхаться. Несмотря на свои попытки, он не мог даже соединить свой язык с языком женщины. Потом он услышал, как чей-то голос, низкий и совершенно не женский, шепчет его имя, и проснулся.
Перед ним стоял Пьер Жирар, который липкой от пота ладонью закрывал ему рот, а другой делал знак молчать.
— Извините, доктор, я должен с вами поговорить.
Фрейд гневно, хотя и с некоторым облегчением, сбросил с лица руку Жирара.
— Вы с ума сошли! Уходите, пока я не позвал на помощь!
— Приношу вам глубочайшее извинение. Вы правы, но, пожалуйста, сначала выслушайте меня. Потом я уйду.
Гвардеец отступил на шаг, а Фрейд в это время пытался успокоиться — откинулся спиной на подушку, взял с тумбочки и зажег остаток «Рейны Кубаны».
— Я знаю, что вы завтра уезжаете.
— Я не думаю, что это будет именно завтра, но очевидно, что я должен уехать как можно скорее; и у меня огромное желание это сделать. Но это мое дело, Жирар; хотя бы это касается только меня. То, о чем меня просили вы, папа, Ронкалли и еще кто-то — не знаю, рогатый или распятый, — я сделал.
— Я это знаю и как раз поэтому здесь, — сказал гвардеец, кусая губы. — Я пришел в знак благодарности. Произошла случайность, но этого пожелал Бог: одна женщина пришла ко мне и спрашивала о вас.
Фрейд не знал в Риме ни одной женщины, кроме той из казино «Маргарита», которая подарила ему, вернее, продала ему за его деньги, несколько минут сладострастия, — и, конечно, Марии. Чертов Юнг! Если у Жирара была она, возможно, придется признать, что он прав насчет предупреждающих снов. Он посмотрел на часы — уже прошло два часа. Это не могла быть она.
— Я оставляю вас вдвоем, — сказал в заключение Жирар, — а сам буду сторожить в коридоре, чтобы никто вам не помешал. Синьора испугана и к тому же боится, что ее узнают.
И прежде чем Фрейд успел произнести имя, Мария вышла из темного угла комнаты. Сердце ученого подпрыгнуло в груди, словно он увидел призрак. Поверх простой и легкой одежды, которая позволяла лишь угадать ее пышные формы, она надела белую накидку, закрывавшую волосы и часть лица. Дверь затворилась, и она открыла лицо.
— Мария! — Фрейд положил сигару в пепельницу и потушил, не переставая смотреть на женщину. — Что ты делаешь здесь в такое время?
Ему показалось, что она нахмурила лоб, и он обозвал себя дураком. Женщина, которая пришла к мужчине среди ночи, уж точно ждала от него не этих слов.
— Я хочу сказать, что это прекраснейший сюрприз. Я ходил в монастырь возле Понте-Ротто, искал там тебя, но мне сказали, что ты уехала вместе с Ронкалли и твоей дочерью.
Я боялся, что больше не увижу тебя и что с вами что-то случилось.
Мария подошла к нему и прижала палец к его губам.
— С нами все в порядке, — сказала она. — Но я хотела увидеться с тобой в последний раз перед твоим отъездом.
Вот он, ее голос, который всегда его ласкал, мягкий, но решительный, как она сама. Может быть, сегодня вечером, в момент прощания, в этом голосе появилась нота грусти. Мария подошла к нему и села на кровать, качая головой. А потом положила ему голову на грудь резким движением, словно упала. Он обнял Марию и на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь запахом вербены, который шел от ее кожи.
— Мария… я…
— Нет, не говори сейчас, не говори мне ничего. Дай мне мечтать.
Молча, в полумраке, едва освещенном слабыми лучами света, проникавшего через закрытые ставни, он увидел, как она сняла накидку и ботинки. Потом она повернулась, приглашая его расстегнуть ей пуговицы на блузке. Блузку он узнал: это была та самая, которую Мария считала подарком себе от него, но которая на самом деле предназначалась жене.
Это было целую вечность назад, когда Мария почти не смотрела на него; а сейчас она отдается ему. Юбку она сняла сама, и Фрейд увидел ее в чулках и лифе. Мария, с узкой талией, показалась ему ониксовой вазой, над краем которой поднимается букет лилий. Этот образ словно кричал о желании. Губы раскрылись, и начались поцелуи. Они сразу же стали яростными, ладони начали искать тело. Фрейд сбросил с себя пижаму, почти боясь, что это движение прервет порыв страсти, и лег на женщину голый, а она обхватила его ногами. Его пронзило желание обладать ею. Оно было так сильно, что могло окончиться неудачей, и женщина рукой помогла ему войти в нее. Это легкое решительное прикосновение и жар, начавшийся потом, не давали ему ни о чем думать до тех пор, пока он не взорвался внутри ее, издавая стон за стоном.
Чуть позже он начал вставать. Он обычно делал так после занятий любовью с Минной, которая плохо терпела тяжесть его тела; к тому же он собирался зажечь себе сигару. Но Мария обняла его и почти заставила лежать в прежней позе, а потом стала поглаживать по спине. Эти ласки и чувство такого покоя, какого не мог ему дать и самый нежный табак, убаюкивали его, и ни одна мысль им не мешала. Фрейд погрузился в этот покой и уснул.
Пробуждение от сна было настолько же резким и быстрым, насколько приятным и томным было засыпание. Ладонь Марии, которая взяла его за плечо, не имела ничего общего с той нежной ладонью, которая ласкала его несколько часов назад. А в стороне от них чья-то чужая рука открыла ставни и позволила свету ворваться в комнату. Она принадлежала темной фигуре, которая после этого приблизилась к кровати.
— Доктор Фрейд, я удивляюсь вам!
Ученый сначала узнал этот голос и лишь в следующий момент рассмотрел его обладателя.
— Согласно Григорианскому уложению о наказаниях, — произнес нараспев Хоакин де Молина-и-Ортега, словно читая молитву во славу Бога или кого-то из святых, — блуд в святом месте является тягчайшим преступлением, а Ватикан, несомненно, место святое.
Он сел на стул, который сам же поставил рядом с постелью.
— Возможно, вы этого не знали, но вам должно быть известно правило «незнание закона не освобождает от ответственности». Как ученый, вы тем более должны знать его.
Фрейд бросил взгляд на Марию. Та смотрела в одну точку, куда-то далеко, и ее лицо ничего не выражало.
— Разумеется, знаю, — ответил он, — и беру всю ответственность за случившееся на себя. Синьора, которая находится со мной, полностью невиновна.
— Ох, — у де Молины вырвался легкий смешок, — не верьте в это, доктор, не верьте. Безгрешна только Мария, то есть Дева Мария, а не наша служанка, присутствующая здесь. Я, наоборот, считаю, что этой женщине есть в чем исповедаться.
Мария, прикрывая тело руками, встала с кровати, собрала свои одежду и ботинки и отошла в сторону от мужчин.
— Вы видите ее, доктор? Я недостаточно знаю женщин, но, несмотря на всю вашу ученость, я, возможно, лучше вас понимаю движения, которые происходят в женском сознании, женские расчеты и прежде всего… инстинкт, — добавил он, словно вдохновленный мистической силой.