Фрейд в недоумении слушал его и одновременно краем глаза старался разглядеть движения Марии. А кардинал продолжал говорить:
— Я имею в виду тот материнский инстинкт, который иногда заставляет женщин совершать самые постыдные дела, чтобы защитить своих детенышей. — Он повернул голову к Марии и спросил: — Разве я не прав?
— Я вас не понимаю, — вмешался Фрейд. — Повторяю вам: виноват только я.
— Конечно, не понимаете, доктор. Вы как тот философ, который смотрел на звезды и поэтому постоянно спотыкался о камни. Вы ничего не поняли и продолжаете ничего не понимать.
— Раз так, я буду рад послушать вас. А если вы позволите одеться, мне будет удобнее слушать.
— Нет, я вам этого не разрешаю, — сухо ответил де Молина. — Вы не можете ничего позволить себе, по крайней мере до тех пор, пока я вам не скажу. Когда-то за ваше преступление суд римского правительства мог даже приговорить виновного к отсечению головы.
Фрейду невыносимо захотелось курить. Он стал быстро шарить пальцами в шкатулке и нащупал какую-то сигару. По тому, что она была тоньше остальных, он узнал одну из своих «Лилипутано». Паузу, необходимую, чтобы ее зажечь, и временное молчание де Молины он использовал, чтобы обдумать сложившуюся ситуацию, которая принимала опасный для него оборот. И опасного в ней было даже больше, чем неприятного и непонятного.
В одном он должен был отдать справедливость де Молине: все случившееся было таким нелепым, что казалось сном. Столь же нелепо было и то, что Мария молча оделась, словно происходящее ее не касалось. Потом одна из его мыслей, которая вначале была незначительной и неясной, стала прокладывать себе путь и беспрепятственно кататься внутри мозга. С каждым мгновением она становилась все больше и громче и наконец стала оглушительно грохотать в его уме, как лавина в горах. Потом этот грохот сменился треском, лавина разлетелась на осколки, они помчались дальше с безумной скоростью, сложились в новые холмы, и стало видно то, что до сих пор было неизвестно. Это узнавание, конечно, отразилось на лице Фрейда, потому что де Молина понимающе улыбнулся ему.
— Вот теперь до вас все дошло, доктор. Изложите мне ваши гипотезы.
— Мария… была в сговоре с вами. И Жирар, который был должен сторожить снаружи, тоже в этом сговоре. Значит, вы знали и…
— И про ваше тайное укрытие за фреской Микеланджело? Разумеется, знал. Как вы думаете, разве можно стать главой дипломатии самого древнего и самого сложного по устройству государства в мире, если не имеешь глаза и уши повсюду? Перед вами новый Государственный секретарь! Его святейшество только что назначил меня на эту должность. Рамполла замечтался: хотел стать папой, а теперь потеряет даже свое место. Я, де Молина-и-Ортега, победил! Я слишком молод, чтобы стать папой, но возраст не помешает мне стать могущественнее, чем тот мелкий буржуа, который занял место Льва. Вы не знаете, что Рамполла, договорившись с Орельей, хотел услать меня за море, чтобы убрать с дороги. Ему лишь было неприятно мое присутствие здесь: он считал, что я слишком честолюбив. А Орелья знал, и знал все, но не мог заговорить.
У Фрейда изо рта вышел дым, как из испарителя.
— Орелья был моим исповедником, — пояснил де Молина и подмигнул ученому. — Вы помните, что спрашивали меня об этом во время одной из наших приятных встреч?
Фрейд смотрел на Марию. Она стояла в стороне и была, как никогда, далека от него. Потом он перевел взгляд на де Молину, увидел его довольное лицо, опустил глаза и вздохнул.
— Значит, это были вы. Папа был прав.
— Папы ошибаются, как все люди. Ватиканский собор постановил, что папа не ошибается лишь в вопросах религии и морали. А этот случай, если вы позволите мне применить испанское выражение, ni lo uno ni lo otro — ни то ни другое.
— Вы убили ту молодую пару, и вы же развратили Крочифису.
— Нет, их я не убивал. Они выбросились из окна, это совсем другое дело. А Крочифиса — восхитительная девочка, которая пробьет себе дорогу в жизни. Ее мать это поняла, и также осознала, что без моей защиты потеряет все — работу, честь, винную лавку, а тогда им обеим, чтобы выжить, придется продавать свое тело за несколько монет. Я ведь сказал вам: мать знает, как защитить своих детей, и знает, что иногда благо бывает скрыто в самом неожиданном месте. Да не смотрите же на меня так, доктор Фрейд! Моя рука — рука не дьявола, а человека, у которого есть свои пороки и страсти, достоинства и недостатки, как у всех. Я никогда не хотел носить рясу, но, когда меня к этому принудили, я хорошо подумал над тем, как ее выгодно использовать.
— И Ронкалли… все в этом замешаны… — пробормотал Фрейд.
— Нет, тут я должен вас опровергнуть. Этот несчастный мальчик, действительно преданный одряхлевшему Льву, пытался, если так можно сказать, избавить моих подопечных девушек от всех опасностей. Он осмелился мне возражать и даже заставил меня поклясться, что я позабочусь о них после того, как их разоблачу. Как видите, я выполнил свое обещание. Ронкалли, как велит ему долг семинариста, подчинился и вернулся в училище Святого Аполлинария заканчивать учебу. Его способности так же велики, как его вера, и когда-нибудь, — де Молина улыбнулся, — он сможет стать святым, если не наделает глупостей.
Фрейд, не обращая внимания на недавний запрет, встал с кровати и оделся в то же, что было на нем накануне вечером. Умыться и стереть тот слой грязи, который он ощущал на спине, можно будет позже. Ему было плохо от аромата вербены, которым еще пахло его тело — от запаха тела Марии. Де Молина тоже встал со стула, и теперь они стояли один напротив другого.
— Зачем? — спросил Фрейд. — Зачем вам все это? Вы могли дать мне уехать, ничего не сказав и не принуждая Марию делать… то, что она сделала.
Кардинал подошел к окну и посмотрел на сосны, которые словно защищали своей тенью лежавшие под ними ватиканские сады, и на далекие крыши Рима. А потом он произнес:
— Могущество нуждается в том, чтобы его проявляли. Иначе пропадает удовольствие от обладания им. И в то же время, чем больше оно известно, тем больше оно питается страхом или лестью, которые порождает. Это необычный замкнутый круг.
— А если я вас разоблачу?
— Я признаю, что вы знаменитый человек, но вы не значительный человек, — невозмутимо ответил де Молина. — Все знают историю Гаэтано Бреши, который два года назад убил короля Умберто, но никто никогда не считал Бреши значительным человеком. И потом, представьте себе, какой это будет скандал. Врач из Вены разоблачает Государственного секретаря Ватикана; и этот медик вместе с императором Австрии помешал избранию папы. А предыдущий папа поручил ему провести расследование по поводу несчастных кардиналов, словно они психически ненормальные или преступники. Безумие, полнейшее безумие! Вас в самом легком для вас случае посчитают сумасшедшим, а если нет, вы будете отбывать в тюрьме наказание за клевету — здесь или в Вене. Ваш поезд отходит в восемнадцать часов, доктор, и вас отвезет к нему наш искусный возница Август, который своим вошедшим в поговорку молчанием напоминает одну из трех обезьянок. Вы, как масон, хорошо знаете про них. Их имена Мидзару, Кикадзару и Ивадзару, и они не видят зла, не слышат зла, не говорят о зле. Кстати, вы знаете, что Рамполла тоже масон? Если бы не вмешались вы с исключительным правом, подумайте, какой был бы скандал, когда это стало бы известно! А это стало бы известно — вы меня понимаете. Ему пришлось бы отречься, и он ни в коем случае не умер бы папой.
— Вы ошибаетесь, де Молина. Для нас три обезьянки, наоборот, означают хорошо слышать голос Свободы, хорошо видеть истинное Равенство и хорошо говорить перед другими, это символ Братства. Поверьте мне, вы никогда не были бы приняты в масоны.
Де Молина пожал плечами и направился к двери. По пути он слегка поклонился Марии, приглашая ее идти впереди него. За секунду перед тем, как она вышла, ее взгляд встретился с глазами Зигмунда Фрейда. Они казались твердыми как лед. И ему в глубине души было неприятно думать, что блеск, который он увидел в ее глазах, был отражением света в слезах.
Глава 36
Автомобиль «даррак», нагруженный багажом, двигался медленно. В эти послеполуденные часы движение на улицах было оживленным, к тому же его замедляли открытые кареты внушительных размеров, в которых семьи в полном составе наслаждались первой прохладой. Август сосредоточил внимание главным образом на тех каретах, у которых почти незаметный маленький корпус подвешен между гигантскими колесами и выглядит среди их спиц в точности как паук на паутине. Не зря такая карета по-английски называется «паук».
Машину трясло, но Зигмунд Фрейд, приспосабливаясь к ее толчкам, вынул из бумажника денежный перевод и снова прочитал цифру. Шестьдесят восемь тысяч девятьсот шестьдесят четыре кроны! Больше, чем его нынешний доход за год работы по профессии! Его вознаградили щедро — может быть, чтобы сильнее оскорбить. Но pecunia non olet — деньги не пахнут, как сказал император Веспасиан своему сыну Титу, упрекнувшему его за то, что он ввел налог на пользование общественными уборными.
«Если это цена моего поражения, мне есть чем утешить себя». Правда, эти деньги достались ему дорогой ценой: вначале он чувствовал себя подражателем Шерлока Холмса, но результаты оказались не достойны даже доктора Ватсона. В сущности, на Ватсона он и похож: они оба врачи, оба обладают научной проницательностью и оба оказываются слабее других, более хитрых или более умных. А еще (и это не самое слабое сходство): обоих привлекают, и в немалой степени, женские прелести.
— Август, вы думаете, что я идиот? — вдруг спросил он.
Шофер немного уменьшил скорость машины, резко повернул руль, чтобы не задеть двух карабинеров, которые выехали на конях из боковой улочки, и поднял правую руку.
— Я никогда так не думал, — ответил он. — Я считаю только, что вы немного наивны. Возможно, вы думали, что можете применить в Риме к нам, итальянцам, те же методы, которые используете для своих пациентов-немцев…