Прус поставила пустой стаканчик. Тот упал, и несколько темных капель попало на ее безупречное платье. Она скривилась.
— У вас неполные данные, — поправила она Домана. — В первый раз мы отпустили его. Босс, можно сказать, силой выгнал его домой. Иди, парень. Живи полной жизнью. Найди себе другую женщину, раз уж эта ходит налево. После исчезновения Ларисы он попал к нам во второй раз, и синдром Отелло уже не проявлялся. Он был спокоен, полностью уравновешен при помощи, хотя бы, новерила в таблетках.
Доман задумался.
— То есть благодаря синдрому Отелло ему удалось избежать ответственности.
— Да, адвокат успешно использовал эту деталь с целью оправдания своего клиента перед прокурором. До суда так и не дошло, — подтвердила Прус. — Но это было через год или два после выписки из нашего центра, когда Лариса и Петр расстались, и она переехала в новую квартиру, купленную Петром. Сын остался с ним, он сам этого хотел.
— Ее сын?
— Фион Шафран. Только после ее исчезновения Петр усыновил его и дал свою фамилию. Иначе мальчику пришлось бы уехать в Магадан, к бабушке, которую он не знал, и отцу, бросившему его еще младенцем.
Они сидели не шевелясь. Доман потихоньку систематизировал данные.
— Значит, Бондарук был у вас дважды. Почему никто не сообщил мне об этом?
— Опять вы ошибаетесь, — парировала она, улыбаясь. — Бог троицу любит. Первый раз платно. Явно по желанию Ларисы. Второй раз — в качестве жертвы по указанию судебного специалиста от прокуратуры, по страховке. Мы обладаем всеми компетенциями по проведению психиатрических наблюдений для уголовных процессов. Он чуть не погиб от того выстрела. Если бы не вовремя оказанная помощь, то скончался бы от потери крови. Третий раз — по собственному желанию, тоже платно, — когда пропала Мариола, которая, как вы знаете, уехала по делам, а нашли только машину Петра. В общем-то из-за этого несчастного «мерседеса» люди начали говорить, что Петр и Мариолу обезвредил, чтобы забрать ее сына. Но никаких подтверждений этому нет. Были какие-то вести о том, что Мариола жила где-то в Бытоме, потом, якобы, ее видели в Дублине. Какую-то открытку без подписи получил ее отец — Миколай Нестерук. Думаю, что вы намного больше знаете на эту тему.
— А если вы ошибались, — начал полицейский. — И он действительно страдал этим синдромом. Как часто случается, что человек с такими отклонениями убивает свою женщину?
— На самом деле подобное случается редко, но не исключено.
— Обладая обширной информацией на тему психического состояния Петра Бондарука, считаете ли вы, что он сейчас смог бы совершить убийство на фоне, скажем, эмоциональной неустойчивости?
Прус пожала плечами.
— Сейчас я его не обследовала. Все могло измениться. — Она разглядывала пятна на платье, размышляя над тем, сколько будет стоить химчистка. Магдалена начала сожалеть о том, что надела его. Полицейский легко дал себя обдурить. Даже не спросил о клинике. Можно было обойтись и без так называемого белого халата. Она подняла голову. — Собственно говоря, каждое убийство близкого человека происходит на фоне нестабильного эмоционального состояния. Даже если прокурор вменяет мотив ограбления. А если говорить о Петре, то не думаю, что он похитил и убил этих женщин.
— Откуда такая уверенность?
Прус колебалась.
— Если бы речь шла о менее серьезном обвинении, как, например, исчезновение пани Бейнар, я бы не озвучила эту информацию, но думаю, что мне все-таки стоит это сделать.
Доман молчал, издевательски усмехаясь.
— После убийства Ларисы я долго говорила с ним. — Она склонила голову. — Этого нет в истории болезни. Разговор состоялся по моей инициативе. Я тогда была заинтересована его случаем, собиралась писать о нем. Знаете, необычный объект для исследований.
— Вы говорили, что интерес был исключительно профессиональный.
— Сначала да, именно так. Я рассчитывала на статью в профессиональной прессе, — подтвердила она. — Тогда он сказал, что я совсем его не знаю, что в моих глазах он намного лучше, чем есть на самом деле. И что я ошибаюсь, хоть он и уважает мои знания. Я не верила ему, считая, что это эффект посттравматического шока, что он оговаривает себя. Потом он признался мне, что когда-то совершил нечто страшное.
— Уволил с пилорамы сто человек? — иронизировал Доман. Ведь ему было известно, что Бондарук ни разу не признался ни в одном преступлении.
Магдалена оставалась серьезной.
— Он сказал, что свое положение в этом городе построил на преступлении. Убил кого-то, доносил гэбэшникам, пользовался их защитой, а затем защитой их детей, и потому долгие годы оставался безнаказанным. Он старался помогать людям, по возможности, потому что раньше совершал подлые поступки. Но у него ничего бы не получилось, если бы он действовал один. Сами знаете, вы здесь жили. Это палка о двух концах. У тебя есть что-то на них, а у них на тебя.
— Фамилии. Что за «они»?
Прус уже растеряла уверенность Шэрон, и вся сексапильность испарилась из нее в один момент. Сейчас перед Доманом сидела видавшая виды пятидесятилетняя дама, одетая в заляпанное куцее платьице.
— Он не знал, почему и кто решил, что его время подошло к концу. А хуже всего, почему вместо него удары наносились по близким ему женщинам. В общем, он считал, что кто-то подставляет его, используя исчезновения его жен.
— Прекрасно, — засмеялся Доман. — А вы поверили ему, пожалели и не сообщили об этом в полицию. К тому же разговор в кабинете психиатра именно так и происходит. Пациент имеет право исповедоваться вам сколько влезет. Все сказанное не имеет значения, если не фигурирует в протоколе, а потом не получит подтверждения в суде.
— Мы беседовали не в больнице, — возмутилась Магдалена. — К тому же я сообщала об этом коменданту. Дважды. Прежнему и настоящей, пани Романовской. Тогда она была обычным полицейским.
— В деле нет ни одной записи, — парировал он. — Собственно, я бы знал об этом. Я тогда работал в этом участке.
— Я помню, — заверила она. — Записи нет, потому что мой тогдашний муж, юридический советник городской управы, позаботился о том, чтобы эта деталь не стала явной, потому что признание Петра прозвучало в нашей супружеской постели в отсутствие Артура. Он боялся скандала. Того, что скажут люди. Но сейчас он так ненавидит меня, что с удовольствием все подтвердит. Он уже не работает в городских властях. Его вышвырнули с этой должности. Сейчас он сидит в своей канцелярии возле «Хайновянки». Самая большая, рядом с магазином бензопил.
— Значит, у вас был роман с пациентом? — уточнил развеселившийся полицейский. Он смерил ее оценивающим взглядом торговца крупным рогатым скотом. — С этим дедком?
— Ровно семь месяцев, — с достоинством подтвердила докторша. — И, хочу заметить, что, в отличие от Ларисы и Мариолы, я все еще жива.
— А они нет? — сразу отреагировал Доман.
Магдалена Прус сжала губы, понимая, что окончательно провалила этот допрос.
Петр, 1977 год
— Спишь? — Петр положил ладонь на ее аккуратную грудь. Сосок все еще держал вахту.
— Да, — пробормотала Дуня и повернулась спиной. Заскрипели пружины. Он ощутил округлость ее ягодиц у своего паха.
— Давай уедем. — Он обнял ее за талию. Живот ее стал округляться, но ребра прощупывались. Она была пружинистой, как дворовая кошка. Петр не думал, что его сможет привлечь такая худая женщина. Наверное, из-за тонкой кости она казалась намного младше своих тридцати семи лет.
Дуня молчала. Однако он был уверен, что она открыла глаза и надула губы, не веря своим ушам. За окном темнело. Они оба вглядывались в облетевший орех, ветки которого гнул ветер. Петр подумал, что они сейчас похожи на это дерево. Срослись в один сильный ствол, но единственное, что они могут, — это подчиниться силе вихря. Держаться и ждать, когда он пройдет. Но Петру надоело прятаться. Он чувствовал, что силы начинают покидать его. Дома ему привили уверенность в том, что он сможет добиться всего, чего хочет, если будет обдумывать каждый шаг и заранее подготовится к последствиям. Он не был азартен. Из-за Дуни он остался дольше, чем планировал, в этом грустном городе, выросшем вокруг небольшой пилорамы, жизнь в котором подчинялась лозунгу: «Кто не работает, тот не ест». Работа означала только физический труд. Интеллигенцию здесь не уважали. Это рабочий всегда будет в Хайнувке паном, говаривала его мать, когда отдавала ему последние деньги за проданную землю отца, чтобы он оплатил репетитора по французскому.
И Петр уехал. Он был на последнем курсе Вышей школы сельского хозяйства — «главной школы разбрасывания дерьма», как называли ее студенты. Но учебы Петру было мало. Он вступил в Союз социалистической молодежи, начал стажироваться в «Современной газете», органе компартии, выходившем под лозунгом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». На каникулы он приезжал домой. В этом году они не удались. На второй день после приезда он подвернул ногу и попал в больницу. С этой ногой у него часто случались проблемы. В детстве он сломал ее, и она неправильно срослась. Но, благодаря этому, он опять встретил Дуню.
В восемнадцать лет она сбежала из дома и какое-то время жила у них. Она занималась им, читала ему сказки. Была ближе сестры, которой у него никогда не было. Тогда в больнице он снова увидел ее и сразу же влюбился. Уже закончился октябрь, а он все никак не мог уехать. Сначала врал ректору, что собирает материал о пилораме. Потом, что у него заболела мать. Это как раз соответствовало действительности. Родительница не могла пережить, что он перечеркивает свою жизнь ради какой-то белорусской сироты. Потому что в Хайнувке Петра удерживали только стройное тело любовницы, ее нежные руки и заботливый взгляд зрелой женщины. Других причин не было. Наконец его место стажера занял кто-то другой. Петру некуда было возвращаться. Если бы не Дуня, сейчас он сидел бы в редакции и комментировал региональный пленум ЦК. У него было много других предложений, например, полставки в министерстве, но ему казалось, что без любимой он не сможет существовать. Он остался, хотя Дуня просила его, чтобы он думал только о себе. «Если ты будешь сч