Он смотрел на нее, как будто она отправляла его в санаторий на Марс.
— Почему бы тебе самой это не сделать? — усмехнулся он.
— Для меня это уже не имеет никакого значения.
— Значит, я должен взять это на себя?
Петр застыл в ожидании. Дуня больше не произнесла ни слова. Он закрыл чемодан, сунул его обратно под стул. Она видела на его лице разочарование. Он хотел, чтобы она освободила его, оправдала, сняла с его плеч хотя бы часть вины. Но он знал, что это мечтания отрубленной головы. Он жил с этим столько лет. Не мог сам себя простить, и никто не сможет отпустить ему грехи. Чего он, собственно, ожидал? Нет, Дуня не собиралась ничего делать. Она и так пожертвовала многим. Знала и молчала. Но если бы он решился сказать правду, возможно, она помогла бы ему. Петр не сомневался в этом, но почему-то у него не было сил признаться самому себе. В этой секретной шкатулке была еще одна тайна, которую он — даже ей, женщине своей жизни, — не мог открыть. Ни один из них в течение долгих лет не сказал ни слова на эту тему. Потому что ни он, ни она не знали, как отреагирует другой. И что будет после того, когда правда будет произнесена вслух.
— Ирма… — начала Дуня. — Она жива.
Петр поднял голову и покачал ею, словно не веря в то, что слышит.
— Ты не должен винить себя за это, — быстро сказала она.
Ему стало легче, глаза заслезились, и Дуня не смогла закончить, так как они оба заплакали.
— Мы с Колей помогли ее спасти.
Он подошел и, несмотря на сопротивление, обнял ее. Она стояла прямо, напряженно сжав губы. Выдержала его объятия совсем недолго, поспешив освободиться из них.
— Она сменила фамилию. Живет здесь. Знаю, что у нее все хорошо.
Он умоляюще взглянул на нее.
— Я не скажу ее фамилию, — покачала головой Дуня. — Тебе не надо это знать. Но не обвиняй себя. Мы спасли ее. Поэтому делай с этим, что хочешь. Ни к чему вытаскивать скелеты из шкафа. Никому не нужно это прошлое. И никого, кроме тебя, оно не догонит.
Он сел, закрыл лицо ладонями. Когда снова взглянул на нее, Дуня увидела его робкую улыбку.
— А что бы ты сделала? Если бы была на моем месте.
Дуня пожала плечами. Разгладила юбку. Завязала потуже платок под подбородком. Он видел седые волосы, вылезшие из-под цветастого шелка. Они были жирные, тонкие. Всего несколько прядей. Дежавю. Он вспомнил, как когда-то она снимала косынку, заплетала волосы в толстую косу и прикалывала ее вокруг головы.
— Сейчас все чаще берутся за такие дела, расследуют. — Она потерла покрасневшие глаза, подернутые сеткой мелких морщин. Ее восковая кожа была тонкой, как пергамент. Когда-то белоснежная. — Молодые поймут. Потребность национальной принадлежности растет. Почитай прессу, послушай, что говорят по телевизору. Молодежь выходит на улицу. С транспарантами. У нас такой возможности не было. Сейчас совсем другое время.
— Ты даже не представляешь себе, как сильно ошибаешься. — Он резко рассмеялся. — И кто мне поверит? Кто поверит Очкарику, женоубийце и спекулянту?
— Поговори с ним, — слишком страстно отреагировала она. — Ведь ты знаешь, кто тебе это сделал. Знаком с ним. У тебя же на него вагон всяких бумаг!
— Мой офицер — это мелочи. Проблема в «красных», которые сейчас правят здесь. Когда они поймут, что у меня их документы, вот тогда и начнется. Я открою ящик Пандоры. Они бросятся на меня, а я потяну за собой тебя, Миколая. Я знаю, как это закончится. — Он замолчал.
Они оба понимали, что он хотел сказать.
— Значит, уничтожь это как можно скорей, — упиралась Дуня. — Для своего же добра. Рассчитаешься, с кем сможешь, а остальные забудут. Люди быстро забывают.
— Здешние нет.
— Белорусы помнят тихо. — Она встала и заставила себя еще раз подойти к нему. Потом похлопала его по спине, как собаку. — Оставайся с Богом, Петя.
Романовская взяла стопку бумаг, озаглавленных как профиль неизвестного преступника, которую дала ей Саша, и с удивлением обнаружила, что заполнены текстом только первые страницы. Остальные листы были пустыми. Она пролистала их еще раз, поднесла к свету и бросила на стол. Тогда на обороте третьей страницы она увидела едва заметную надпись: «ВНА 3456», сделанную карандашом. Несмотря на то что через несколько минут должно было начаться совещание с Мейером, готовящим для них специальное заключение, которое они собирались приобщить к делу, она сразу набрала номер Залусской.
— В шарады играешь? — прошипела она. — Номера машины Бондарука, это какая-то шутка?
— Только так я могла заставить тебя поговорить со мной, — спокойно произнесла Саша.
Романовская услышала из трубки крики протестующих и полицейские сирены. Она размышляла, как вести этот разговор. В принципе, для нее это был шанс выйти из положения, сохранив лицо. Профайлер сама постаралась, чтобы ее отстранили, а уголовное преследование было практически у нее в кармане. Достаточно, что они поднимут собранные на нее документы: об оружии, хищении вещдоков с места происшествия, подозрительном появлении первой в местах преступлений. Не говоря уже о вождении без документов. После того как Романовская сообщит об этом ее неформальному начальству, что она тут навытворяла, Залусская никогда не сможет вернуться в полицию. Ей не доверят даже должность охранника в супермаркете, заодно придется окончательно забыть о частных профайлерских заказах. Такие вести моментально распространяются, и полностью опровергнуть их не получится. Может, какое-нибудь провинциальное детективное бюро решится взять ее на работу. Но только такое, которое дает работу уволенным из органов за финансовые махинации, коррупцию или хождения налево в преступный мир. Однако Романовская была уверена, что Залусскую подобное не устроит. Таким образом, ей ничего не останется, как только уехать из страны. Опозоренная профайлерша сбежит из Польши поджав хвост, займется научными исследованиями и никогда и никому уже не пискнет ни слова. Именно так все было с делом Поляка. Она сбежала и молчала, а дело благополучно замяли.
— Я заглянула в эти бумаги, чтобы поставить тебя лицом к лицу с Мейером, — соврала она, не скрывая бешенства. — Я думала, что ты дашь мне шанс спасти хотя бы остатки твоей чести. Потому что, если ты этого не видишь, я все еще на твоей стороне. Но сейчас ты не оставляешь мне выбора. Рапорт будет передан в прокуратуру уже сегодня. Оружие сдай. Сию секунду. У тебя нет разрешения.
— И не подумаю, — буркнула Саша и обратилась к кому-то, кто, видимо, стоял рядом. Романовская слышала их разговор, несмотря на закрытую трубку: — Это местная пани комендант. Кажется, вы ее искали, профессор. Она немного нервная.
Романовская нахмурила брови, размышляя, с кем разговаривает Залусская, и ненадолго обеспокоилась тем, что это кто-то из коллег. Неужели она обрела союзника в лице прокурора? Но вскоре ее опасения развеялись.
— Пан профессор Антон Чубайс разыскивал тебя сегодня на работе, — слишком официально начала Саша. — У него есть интересные версии относительно того, что тут у вас происходит. Если тебе неинтересно, то он не будет упорствовать, у нас предостаточно слушателей. В основном, журналистов. Они будут в восторге. Жаль было бы узнать обо всем из СМИ.
— Кто? — Романовская все еще не понимала. — Что это за профессор? В чем дело?
В трубке был слышен смех Залусской и некоего мужчины. «Нет, не климакс. Это уже давно позади. Она хорошая баба. Не раз вытаскивала меня из переплетов».
— История — это психоанализ. Психоанализ — это история. — Саша повторила Кристине чьи-то слова, но прервалась. — А профиль я начала составлять, но он никуда не годится, потому что было недостаточно данных. Ты дала мне не все. Честно говоря, вы мне привезли какие-то левые бумаги. И абсолютно точно с нарушениями. Даже номера дел не совпадали. Жаль, что до меня только сегодня это дошло.
Романовская чуть не лопнула от бешенства.
— И что же тебе, якобы, не дали?
— В документах не было ни одного протокола допросов Бондарука. Ни по одному из дел. Ты не сказала, что Степан, пропавший в семьдесят седьмом, муж Ожеховской, был гэбэшником и должен был вербовать тайных агентов среди оппозиционеров пилорамы, главным образом поляков. А Бондарук был поляком и молодым инженером сразу после института, подрабатывал в «Современной газете» в качестве журналиста и приехал сюда вовсе не по распределению, а из-за женщины. Что интересно, его сняли с поста репортера и перевели в Силезию. Но вдруг, буквально перед исчезновением Степана, его назначают председателем профсоюза, потом инструктором по культурно-просветительской работе, а когда Ожеховский испарился, Бондарук сконструировал революционный деревосушильный станок и начал резво взбираться по карьерной лестнице. Меньше чем через год, он занял место Ожеховского.
Романовской хотелось спросить, откуда Залусская это знает. Этой информации не было в коробках, которые она ей дала. Этого нигде не было. Разве что какой-нибудь сплетник ей донес. Но кто? Никто, с кем контактировала здесь Саша, не был настолько глуп, чтобы подбрасывать ей подобную информацию.
— И как это связано с нашим делом? — Она изображала равнодушие.
— Прямо, — заявила Залусская. — История влияет на психологические мотивации представителей последующих поколений. Это примерно так, как если закопать в земле радиоактивные материалы. Их не видно, все меньше людей о них помнят, но они по-прежнему там. Земля отравлена.
— Что за бред?
Саша не дала сбить себя с толку.
— Можно сказать, первое дело повлекло за собой все остальные. Все началось с исчезновения, точнее упразднения Степана. Как это тогда происходило, мы знаем хотя бы на примере ксендза Попелушко: собирались приструнить человека, но у кого-то кулак соскользнул и получилось на один удар больше, чем надо. Потом испугались, спрятали труп в багажнике. Вряд ли это была удачно проведенная операция, несмотря на то что именно так все описано в деле. Исчезновение Степана, гэбэшника и шишки, открытого гея, который имеет связь с местным пробощем, — это ключ, и на нем следовало бы сосредоточиться. То, что сейчас у вас происходит, каждое из исчезновений, касающееся Бондарука (потому что дело Данки следует рассматривать от