Глава двадцатая
Дженни
Двадцать лет назад
Когда мы подъехали к хижине, под нашими шинами хрустел гравий, деревья, покрытые разноцветной листвой, шелестели на ветру, а я пыталась скрыть своё волнение. Это была наша первая семейная поездка.
По крайней мере, первая на моей памяти. Мама сказала, что однажды, когда я была совсем маленькой, мы на целую неделю поехали на пляж во Флориду. Я этого не помню, а у неё нет фотографий как доказательства, так что это не считается.
Хотя не то что бы это было чем-то новым. То, что у нас не было фотографий.
Ничего удивительного.
Те фотографии и памятные вещи, которые у нас были, уничтожались одна за другой каждый раз, когда папа злился. Я уже давно поняла, что нельзя приносить домой ничего важного из школы.
Машина остановилась, и я ждала, пока выйдет папа. Он открыл мою дверь — сама я бы не смогла из-за детских замков, хотя мне уже целых пятнадцать лет. Папа слишком боялся, что я убегу или позову на помощь. Поэтому сзади окна были затемнены по максимуму.
Но на этот раз всё было иначе. Это каникулы. Побег от четырёх стен, которые я вижу каждый вечер. Помимо школы, дом был единственным местом, где я оставалась больше чем на пару минут.
Даже мама, обычно тихая и подавленная, сейчас казалась счастливее. Я вышла, всё моё тело дрожало от возбуждения, когда ноги коснулись гравия. Там было очень красиво. Даже лучше, чем я представляла.
Настоящая хижина, такие я видела только в сказках и по телевизору. Вся деревянная, с длинными окнами и широкими балками. Домик был вкопан в землю, сбоку от подъездной дорожки начинался крутой обрыв, который вёл в густой лес.
— Быстрее, — бросил папа через плечо, когда понял, что я не иду за ним. Наши сумки лежали рядом с машиной, и я знала, что именно мне придётся их нести. Мои родители уже стояли на маленьком крыльце, и пока я с трудом тащила три сумки, папа ввёл код на замке на маленьком ящичке возле двери, а потом достал оттуда ключ. Затем папа сунул ключ в дверную ручку и впустил нас в дом.
— Положи их там, — проворчал он, показывая на маленький столик слева от меня. Я сделала, как мне велели, и оглянулась вокруг. Хижина была невероятной. Когда папа сказал, что мы едем отдыхать, я ждала какой-то подвох. Может, он просто соврал. Я держалась за надежду, но совсем немного. В нашей семье надежда не приносила за собой ничего хорошего. Прямо как любовь — она существовала только на экранах и в книгах. Сказка. Настолько же вымышленная, как волшебные палочки и пиратские корабли.
Я прошла вперёд, к стене, которая полностью состояла из стекла. Я ещё ни разу в жизни не видела чего-то более похожего на волшебство. Солнце отражалось от блестящего слоя защитного средства на деревянном настиле снаружи, в его лучах танцевали крошечные пылинки. Казалось, я никогда не перестану испытывать это восхищение.
Здесь так чудесно. Я снова и снова прокручивала эти слова в голове, не позволяя себе произнести их вслух. Если бы я сказала, если бы папа понял, что мне слишком хорошо, он точно нашёл бы способ всё испортить. Например, заставил бы спать всю неделю в машине — причём не в первый раз.
Каждый раз, когда я говорила о своём счастье или радости, их источник исчезал. Поэтому я решила переживать почти все эмоции только про себя. Так безопаснее. Там никто не может причинить мне боль, кроме меня самой.
— Бренда, выбери нам комнату. Она будет в другой. — Я повернулась лицом к родителям и смотрела, как мама прошла через гостиную и заглянула в комнату справа от меня. Она чуть улыбнулась.
— Здесь нормально, Кэл.
— Нормально? — прокряхтел он и сам заглянул, чтобы проверить. Я подозревала, что мама, как и я, боялась показывать свою радость, чтобы папа не выбрал другую комнату просто назло. Папа оглянулся, его верхняя губа скривилась, будто сейчас он не стоял в самом красивом месте за всю его жизнь, а затем протолкнулся к другой спальне мимо мамы так, что она чуть не упала.
Он повторил ту же процедуру — заглянул в комнату, огляделся и медленно кивнул.
— Здесь лучше. Она будет в той, — папа посмотрел на лестницу справа от него. — Внизу игровая.
Мой отец в основном ворчал или кряхтел себе под нос. Мы к этому давно привыкли. Я смотрела, как он спускается, когда услышала мамин хриплый голос:
— Чего ты ждёшь? Отнеси сумки по комнатам, пока твой папа не разозлился, — она указала своим длинным, костлявым пальцем на стол в другом конце гостиной.
Я кивнула и побежала к сумкам, чтобы сделать всё так, как она сказала.
— Спускайся, Бренда, — услышала я папу снизу, и мама вздрогнула, а потом тут же послушалась.
— Иду, — ответила она. Мама побежала к лестнице, водя рукой по стенам.
Я облегчённо выдохнула, благодарная за такую передышку. Все два часа в машине я боялась как-то не так дышать или сделать неправильное выражение лица. Его что угодно может разозлить. Хоть я и мечтала побывать в новом месте, почувствовать что-то другое, я также чувствовала себя беззащитной. Дома я знала, где спрятаться, когда ситуация принимала плохой оборот. Я могла скрыться из виду. Там, где безопасно — насколько вообще может быть безопасно с моими родителями.
Но в машине я была выставлена напоказ. Мне казалось, что будет лучше, как только мы приедем. Но в тот момент я осознала, что была уязвима даже здесь, в этом прекрасном, волшебном месте. Мой восторг сошёл на нет.
Последние крупицы тепла, которые я чувствовала всего несколько секунд назад, исчезли, когда я вспомнила, что должна была что-то делать. Я отнесла сумки родителей в «лучшую» спальню, по мнению отца, и положила их на край двуспальной кровати, заметив джакузи в дальнем углу.
Затем я пересекла гостиную и вошла в «свою» спальню, с удивлением обнаружив, что она была зеркальным отражением первой. Джакузи в углу, отдельная ванная комната с душевой кабиной и телевизор на стене. Я положила сумку на комод и запрыгнула на кровать. Это был самый удобный предмет мебели, на котором я когда-либо сидела. Вообще-то, я была бы абсолютно счастлива провести остаток каникул прямо там. Если бы мне разрешили, я бы так и сделала.
Но, разумеется, всё не так просто.
— Эй! — заорал мой отец, его голос чуть ли не сотряс тишину дома. Я подскочила, как будто меня застали за чем-то ужасным, мои уши горели красным от смущения.
«Что я сделала не так?» — быстро попыталась я понять. Сумки лежали на правильном месте… если только он не хотел, чтобы я разложила вещи. Он этого не говорил, но, возможно, я и так должна была понять. В таком случае мне точно влетит.
Я вышла из спальни, сжав руки в кулаки, чтобы скрыть дрожь. Сделала глубокий вдох, а потом медленно выдохнула.
Мне никогда нельзя ослаблять бдительность. Нельзя думать, что я в безопасности. Глупо полагать, что мне разрешено радоваться.
Мои родители ещё не поднялись наверх, так что проблема была не в сумках. Я последовала за их приглушенными голосами вниз. Там не было перил, что явно способствовало несчастным случаям, но я держалась руками за стену для равновесия.
На нижнем этаже, как и на верхнем, была стена из стекла. В центре комнаты стоял бильярдный стол, а по бокам два креслица, похоже, совсем новых. Воздух там был тяжёлым. Влажным и спёртым, как будто в этой части дома никогда нет сквозняка. Прямо передо мной была закрытая дверь, а чуть дальше — открытая, за которой находилась тёмная ванная комната.
— Ты будешь спать здесь. Мы с твоей мамой хотим уединиться, — приказали мне.
Я снова взглянула на кресла. Они были маленькими, в два раза меньше меня, и хоть и выглядели удобными, но всё равно не шли ни в какое сравнение с кроватью наверху. Помимо этого внизу не было телевизора, джакузи и, судя по всему, кондиционера, поэтому я с трудом скрывала разочарование.
— Ты поняла?
— Да, сэр, — кивнула я.
— Тебе всё равно не нужно столько места. Оно тебя избалует.
— Да, сэр. — Я развернулась к лестнице, чтобы принести сумку.
— И куда ты собралась? — спросил папа.
— За своей сумкой, — сказала я, но, судя по папиной усмешке, это был неверный ответ.
— Оставь там. Я не хочу спотыкаться о неё, когда буду сюда спускаться. Здесь негде её хранить. Если тебе что-то нужно — просто сходи.
Я снова кивнула. В этом весь мой отец — жестокость ради жестокости. В комнате можно было хранить свои вещи, но нельзя спать.
— Хорошо.
— Здесь должно хватить еды нам на неделю. — Он погладил маму по попе. — Может, поужинаем на балконе?
Мама кивнула, но радость в её голосе шла вразрез с её усталым выражением лица.
— Отличная идея. — Она посмотрела на меня краем глаза, явно прося оставить их наедине. Но папа ещё меня не отпустил, поэтому я металась, пытаясь определить, какое решение было верным.
— Чего ты ждёшь? Найди из чего приготовить нам ужин! — рявкнул отец, прекращая мою внутреннюю борьбу. — Если еды достаточно, можешь и себе сделать.
Не дожидаясь новых слов, я ринулась к лестнице, а потом через гостиную — на кухню. Морозилка была маленькой, но как и сказал папа, полной еды — в основном мяса. Мы даже за месяц бы столько не смогли съесть.
Я вытащила пачку котлет для бургеров. Там были и другие продукты, которые я хотела бы попробовать, но эти были мне, по крайней мере, знакомы. Не то что бы я когда-то готовила стейк или лосося. Бургеры были роскошью в нашем доме, чаще всего мы ужинали сэндвичами с арахисовой пастой, фасолью, пустой вермишелью или разбавленным водой супом. Если я попробовала бы приготовить стейк и испортила его, меня ждало бы ужасное наказание. Нет, пока папа не прикажет иначе, нужно готовить то, что я умею.
Я включила горячую воду, подождала, пока она не станет обжигающей, и положила под неё котлеты. Пока мясо оттаивало, я открыла шкаф и увидела, что там лежал не только хлеб, но и настоящие, те самые булочки для бургеров.
Я вытащила пачку, чтобы съесть одну просто так, от одной мысли уже текли слюни. Потом я вытащила пачку макарон и зелёный горошек. По моим меркам, нас ждал приличный ужин.
Разумеется, кроме меня его никто и не оценивал.
Пока я готовила, мама с папой поднялись по лестнице и вышли на балкон. Я слышала, как они смеялись и говорили — в основном папа, но мама тоже иногда подавала голос, наверное, когда понимала, что ей это позволят.
Меня забыли, я слилась с фоном их жизни и существовала только для того, чтобы приносить им вещи и готовить еду. Пожалуй, звучит грустно, но меня всё устраивало. Так лучше. Когда меня видно, я могу пострадать. Могу сделать что-то не так.
Пока я оставалась невидимкой, можно было не так сильно бояться.
Когда открылась дверь, мне пришлось сдержаться, чтобы не подпрыгнуть. Его шаги направлялись в мою сторону, но я не обернулась и уставилась вместо этого на шипящее мясо, проводя по нему лопаткой, прекрасный аромат заполнял мои лёгкие.
Отец открыл холодильник, и я глубоко вздохнула. Может, он вообще со мной не заговорит.
— Уже готово?
— П-почти, — сглотнула я.
— Хорошо. Не заставляй меня ждать, — на этом он захлопнул дверцу холодильника, и я услышала, как звякают пивные бутылки, пока папа выходил обратно на балкон.
Я понятия не имела, зачем отец привез нас сюда. Помимо той поездки во Флориду, о которой говорила мама, мы никогда и нигде не отдыхали, и папа не делал чего-то просто так. Я даже никогда не слышала, чтобы он говорил о поездках. Ему надо было сбежать? Он праздновал какое-то событие на работе? У меня кружилась голова от попыток понять, почему мы здесь, и сделать выражение лица достаточно радостным, чтобы казаться благодарной, но не слишком счастливым.
Несколько дней назад отец пришёл с работы и сказал мне упаковать наши вещи. Он сказал, куда мы едем, только вчера, и даже тогда называл это место «хижиной в горах». Я не знала, поедем ли мы к ближайшим горам или куда-то далеко, и когда мне удалось спросить у мамы, она тоже ничего не знала. Я должна была быть в школе, поэтому гадала, сколько продлится поездка. Но мы не знали. Он не сказал, зачем мы уехали, и, разумеется, мы не могли спрашивать. Мы могли только ждать. Он либо скажет нам сам, либо мы так и не узнаем.
Когда всё было готово, я достала из шкафа три серые керамические тарелки, наложив всем хорошую порцию. Папина была заметно больше, потому что иначе он может что-то об этом сказать. Я не собиралась рисковать. Если есть хоть малейший шанс сохранить спокойствие, я им воспользуюсь.
Я взяла их тарелки и аккуратно понесла через гостиную. Уже у двери я пыталась понять, как открыть её с занятыми руками. Папа смотрел на меня, но не помогал.
Наконец я вернулась на кухню, поставила одну тарелку на стол и вынесла сначала его. Я поставила её на стеклянный стол на балконе.
— Наконец-то, — проворчал он, потянувшись ко мне, чтобы взять с тарелки бургер ещё до того, как я убрала руки. — Не заставляй свою маму ждать. — Он говорил с набитым ртом, с его губ летели кусочки бургера.
Я кивнула и развернулась как можно быстрее, чтобы сбежать. Я вынесла мамину тарелку за считаные секунды, потом принесла свою и села между родителями. Я ела медленно и осторожно, тишина сильно на меня давила.
Почему они не говорят?
В чём дело?
— Наверное, надо сообщить ей хорошие новости, — сказал папа, вытирая рот тыльной стороной руки, а потом громко рыгая. Я взглянула сначала на его пустую тарелку, а затем на него. Папин рот исказила злобная ухмылка, его глаза были прикованы к маме.
Я перевела взгляд на неё и удивилась, что она тоже улыбалась. Мама положила вилку на тарелку, опустив взгляд, одна её рука скользнула под стол, чтобы погладить живот.
Нет.
— У нас будет ребёнок, Дженни. — Её лицо залила краска.
Нет. Только не снова.
Один уже был — малыш, которому не пришлось жить так же, как мне. Мне тогда было десять, но я помню это чувство. Тот ужас, тот страх…
Мама была на середине срока, когда он пришёл домой и ударил её в живот. В течение часа началось кровотечение.
На следующий день дома начались схватки, пока папа был на работе. Я хотела позвонить ему — знала, что иначе он разозлится, — но мама просила его не беспокоить. Поэтому я сидела с ней, пока она кричала, корчилась, истекала кровью и потела, с каждым часом близился срок, когда он придёт домой и раскроет наш секрет.
Именно так я об этом думала. Как о нашей грязной тайне. Будто если мама поскорее закончит, мы сможем всё спрятать и притвориться, что ничего не было. Но вместо этого мы несколько часов ждали, пока промежуток между схватками станет короче. Во время её беременности я читала книги, чтобы хоть как-то подготовиться, но в школьной библиотеке не было книг про роды и почти не было самих беременных. У нескольких учителей были дети, некоторые даже работали беременными, но они же не рассказывали про сам процесс. Я узнала от девочек из класса, что во время родов женщины много кричат, истекают кровью, а иногда даже какают под себя.
Если честно, я не хотела с этим разбираться, но я была ей нужна. Поэтому я держала её за руку, и мы ждали. Но прошла целая вечность. Когда он наконец-то пришёл домой, я заговорила. Сказала, что мы должны отвезти её к врачу. После этого он ударил меня по лицу. Папа не доверял врачам. Он не доверял никому.
Той ночью родился ребёнок. Маленькая девочка. Я помню, как смотрела на её крохотное тельце на одеяле между маминых ног. Малышка была такой маленькой, что умещалась у меня на ладони. Мама не хотела её держать, поэтому это сделала я. На одно мгновение. Но этого хватило для того, чтобы понять, что девочка не жива. Она не плакала и не сделала ни единого вдоха.
Она была такой маленькой, но принесла столько боли. У мамы очень долго шла кровь. Я и не знала, что можно так сильно истечь кровью, но я ошибалась. Её было так много, что я готовилась к маминой смерти. Сама мысль была ужасающей. С мамой было не отлично, но она почти меня не била. Почти не отправляла спать без ужина. Если её не станет, я останусь только с отцом, и тогда наверняка моя жизнь станет намного хуже…
Тогда я придумала план: если мама умрёт, я сбегу. Плевать, что мне некуда бежать, и у меня нет ни денег, ни семьи. Я буду бежать до тех пор, пока не свалюсь. В школе говорили про девочек, которые живут на улице, про то, чем они занимаются, чтобы выживать. Я упёртая. Я умею следить за домом и готовить. Я найду работу — скоро мне будет шестнадцать.
Но даже если мне придётся делать другое, все эти сексуальные вещи, про которые мне рассказывали — то, чем иногда занимались мама с папой, — уверена, это всё равно лучше. В детский дом я не попаду. Даже если мне удастся сдать отца, потом он меня найдёт. И всё равно никто не берёт подростков. Побег был моим единственным шансом.
Той ночью я лежала на кровати с мамой. Она ни разу не тронула малышку, даже после меня — только дрожала и плакала всю ночь. Когда мы проснулись, малышки уже не было.
Я понятия не имею, что он с ней сделал, наверное, закопал во дворе рядом с собакой, которую я очень любила.
С тех пор никто не говорил ни об этом ребёнке, ни о новом. Однажды мама попросила принести ей противозачаточные таблетки, и я пошла в бесплатную больницу. В конце концов папа их нашёл и избил нас обеих.
Это было два года назад.
А теперь, когда я смотрела на них через стол, во мне бушевала лишь злость. Как они могли это допустить? Как она могла?
Я не была глупой и понимала, что мама ничего не решает в вопросах о сексе — отец не станет ни о чём спрашивать. Но зачем она вообще сказала ему, что беременна? Почему она не сделала аборт? Новый ребёнок, если она вообще сможет его выносить, принесёт нам лишь горе.
— Ну не расстраивайся так, — сказала мама, покачав головой. — Совсем скоро ты от нас уедешь. Мы пока не готовы к пустому гнезду. — Она подмигнула, и я почувствовала, как к горлу подступает желчь.
Так вот в чём дело? Через два года я смогу уйти, и они останутся одни. И должны будут сами стирать одежду, готовить еду и мыть туалет. Но теперь… теперь они для этого вырастят нового ребёнка. Но на что они рассчитывают? За младенцем придётся ухаживать, а не наоборот.
Разумеется, к пяти годам я заботилась о них больше, чем они когда-либо обо мне. Я тоже прижала руку к животу, уверенная, что меня стошнит.
По моему затылку стукнула тяжёлая ладонь, возвращая к реальности. Кожа горела от такой силы.
— Поздравь свою маму, — приказал он.
Я сморгнула слёзы, кивая.
— П-поздравляю, мам. Это отличная новость.
— Ты не выглядишь счастливой, — буднично заметил папа.
Когда я повернулась, на его лице красовалась язвительная ухмылка. Он хотел меня спровоцировать? Ну уж нет.
— Я счастлива, — убеждала я. — Правда. Просто устала.
— Устала, — хмыкнул он. — В этом вся проблема вашего поколения. Вы ничего не знаете о тяжёлом труде. Взять, к примеру, меня: я пошёл работать на завод, когда был моложе тебя, и к двадцати двум стал бригадиром. А чего ты добьёшься к двадцати двум? Ничего. Будешь настолько же бесполезной, как и всю свою жизнь. — Он сделал глоток пива.
Я не знала, что сказать. Не то чтобы его оскорбления и унижения были чем-то новым для меня. Это был обычный день, но новость о ребенке сбила меня с толку, и я не могла мыслить здраво. Почувствовав на глазах холодные слёзы, я опустила взгляд и часто заморгала, надеясь, что они высохнут до того, как он заметит.
— В чём дело, неженка? Язык проглотила? Не можешь оправдать свою лень?
Я шмыгнула носом и посмотрела на него. Я уже давно перестала надеяться, что мама меня защитит. Когда папа отыгрывался на мне, мне никто не помогал.
— Ты прав, — ответила я ему. — Я ленивая. И мне надо быть лучше. Как ты… как ты думаешь, мне устроиться на работу?
Сама мысль была прекрасна. Если я смогу хоть какое-то время проводить вне дома, это будет спасением. Если я устроюсь на работу, у нас будет больше средств, я буду реже бывать с родителями и, возможно, даже смогу прятать какие-то деньги к своему восемнадцатилетию.
Отец сжал челюсть, явно сбитый с толку моим предложением. Его верхняя губа поднялась в оскале.
— Нет, тебя всё равно никто не возьмёт. — На этом он допил остатки пива. — Даже если так, ты будешь работать до тех пор, пока не постареешь, а потом на твоё место возьмут какого-то юнца в два раза моложе.
Его глаза почернели — стали холоднее обычного, — и реальность обрушилась на меня.
Его уволили.
Он потерял работу, которая обеспечивала наш прокорм, каким бы скудным он ни был, и забирал его на десять часов пять дней в неделю. Внезапно меня охватила беспомощность, а к глазам подступили новые слёзы.
Я повернулась к маме, которая смотрела на колени. Она знала? Почему мы тратим на отдых деньги, которых у нас теперь нет? Нам нужно копить.
— Мне жаль, папа, — прошептала я, не зная, что сказать.
— Мне не нужна жалость. Ни от одной из вас. — Он встал из-за стола, оставив грязную тарелку мне, и ушёл. — Доедай и помой всё.
На этом он вернулся в дом, и мы остались одни.
Мама тяжело вздохнула.
— Ну вот, смотри, что ты наделала. Расстроила отца, хотя он старался сделать нам приятное.
— Но что он хотел сделать, мам? Почему мы здесь? Если папу уволили, разве мы можем себе это позволить? — Она кривила губы, когда я посмотрела на неё, и не встречалась со мной взглядом. — Мам?
— Ну ладно. Раз тебе так надо знать, мы не платим за этот дом. — Она нахмурилась и дрожащими руками потянулась за бутылкой пива у её тарелки.
— Разве тебе можно пить?
— Здесь я родитель, — огрызнулась она, делая очередной глоток. — Твой отец в плохом настроении. Он старается это скрыть, но мне нужен алкоголь, чтобы потом справиться, уж поверь.
Я вздохнула, меняя тему:
— Почему мы не платим за дом?
— Это не твоё дело, Дженни. Если папа захочет, чтобы ты узнала, он сам расскажет. Доедай всё, пока он не вернулся и не забрал еду. — Она зачерпнула себе макарон дрожащей рукой.
Я понизила голос, напуганная её словами.
— Мам, что случилось? Папа в беде? Мы прячемся?
Она закатила глаза и нахмурилась.
— Конечно же мы не «прячемся».
— А что тогда?
Мама вздохнула.
— Все-то тебе надо знать… — Она говорила медленно и мешала вилкой еду на тарелке, не поднимая глаз. — Эта хижина принадлежит бывшему боссу твоего отца. Этому богатенькому лицемеру. Он сдаёт дом, чтобы оплатить жене пластическую операцию. — Она показала на грудь. — Коллега… бывший коллега твоего папы должен был отдыхать здесь, но у него что-то случилось. Папа должен вернуть деньги к понедельнику. — Мама фыркнула.
— И что мы здесь делаем?
— Отмечаем. Это наш заслуженный отпуск, — сказала она с надменной улыбкой. — Как тебе?
Я покачала головой. В этом не было смысла, но с моими родителями такое случалось часто. Она вообще могла врать. Я снова понизила голос, наклоняясь ближе:
— Мам, ты же знаешь, что я могу записать тебя на аборт? Тебе необязательно это делать. Одна девочка в моём классе…
БАМ. Я никак не ожидала удара и осеклась на середине предложения. Её глаза расширились, а лицо порозовело от злости.
— Не смей говорить со мной об этом. Если твой отец услышит хоть краем уха…
— Ему необязательно знать… — потёрла я щёку. — Ещё не поздно.
Я видела тревогу в её глазах, когда она снова покачала головой.
— Я сказала нет, Дженни. Никогда больше об этом не говори. Твой отец убьёт нас обеих.
На этом она оставила свой ужин, встала из-за стола и зашла в дом.
А я осталась одна без намёка на аппетит и с бездонным ужасом в душе.
Глава двадцать первая
Дженни
Вечером, после того как я убрала со стола и вымыла посуду, я провела несколько минут в ванной, очищая глубокую рану в боку от побоев на прошлой неделе. Она была красной и воспалённой — наверняка заражение. Я открыла шкафчик под раковиной, в надежде найти там будет какое-нибудь дезинфицирующее средство, но там лежали только запасные рулоны туалетной бумаги. Я схватила мочалку и вытерла рану водой, несмотря на боль.
После этого я вернулась в спальню, где всё ещё лежала моя сумка, и расстегнула её, отодвигая одежду. На дне лежали три библиотечные книги, которые я взяла перед нашим отъездом. Первая — потрёпанный роман «Они не вернулись домой» Лоис Дункан, там была загнутая страница, на которой я остановилась. Я взяла книгу и вышла из спальни через гостиную, как можно быстрее пройдя мимо моих родителей на диване.
К моему облегчению, ни один из них ничего не сказал мне, когда я спускалась по лестнице. Я уселась в маленькое кресло на первом этаже рядом с бильярдным столом, открыла книгу и попыталась затеряться в мире, так непохожем на мой. В прочитанных мною историях почти всегда был счастливый конец. Если вчитываться, даже в самых тёмных книгах была надежда. У персонажей был тот, кто о них заботился. Интересно, почему мне так не повезло? Что я такого натворила, раз меня наделили такой жизнью? Я думала об одноклассницах — о красивых девочках в новой одежде и с брекетами, которые исправляют их красивые белые зубы. Со всем современным, с лучшими машинами, с милыми парнями.
И ещё есть я.
Почему со мной всё не так?
Меня ненавидели все: родители, друзья, я сама. Но почему? Что я сделала, чтобы это заслужить? Разве хоть кто-то может сотворить что-то, чтобы заслужить нечто настолько ужасное?
Я перечитала страничку, потому что в первый раз отвлеклась. Тогда-то я и услышала первые признаки проблем.
— Что? Ты считаешь, что красавчик? — заорал папа, его голос был похож на рычание.
Я не слышала, что ответила мама, её голос невозможно было расслышать с моего места.
— О нет. Я и так знаю, что ты имела в виду. — Я поморщилась, услышав, как его ботинки затопали по полу над моей головой, когда он встал. — Ты держишь меня за идиота?
— Нет, — последовал писк, и я услышала первый удар.
Я прекрасно понимала, что вмешиваться нельзя. Это не помогало, нам обеим становилось только хуже. Я зажмурилась, а потом широко раскрыла глаза, напряжённо уставившись на страничку и стараясь отключиться от происходящего.
— Думаешь, он бы тебя захотел, тупая ты сучка? — потребовал он ответа, его голос становился всё громче. — Он чёртов миллионер с вереницей супермоделей. Ему нахрен не сдалась обрюхаченная дура! — прорычал он, и я чётко услышала следующий удар.
— Я говорила не об этом, — заныла мама. — Клянусь. Он просто хороший актёр, но уродливый, клянусь.
Она пыталась оправдать то, что сказала, но мы обе знали, что будет только хуже.
Я перевернула страницу, хоть и не дочитала последнюю. На какой-то момент наверху всё затихло, и я надеялась, что ссора закончилась, так и не начавшись. Но до того, как я успела успокоиться, послышалось громкое БАХ, а затем недвусмысленный шум разбивающегося стекла. Мама начала плакать.
Он кинул её в стену и сбил тарелки со стола. Я быстро начала разбираться в звуках ссор. Я хорошо выучила каждый — могла различить удар руки от ноги, шлепок от таскания за волосы, выворот руки от звука его ботинок по маминым пальцам, удар о стену от броска на пол. Я стала экспертом своего личного ада.
Я понимала по его тону за ужином, ждёт ли нас спокойная ночь или нет. Всё как сказала мама. Он в плохом настроении. Всегда в плохом настроении. И мы были инструментами, которыми он орудовал, чтобы это настроение поднять.
Я резко выпрямилась, когда услышала шаги по лестнице, закрывая книгу и пряча за спиной. Он испортил бесчисленное множество библиотечных книг, за которые мне приходится отрабатывать по многу часов. Теперь мне разрешали брать только потрёпанные книги. Мне повезло, и в основном мои любые книги были популярны настолько, что не оставались в хорошей форме.
Он открыл дверь в ванную и открыл шкаф под раковиной. Когда я пошевелилась, он вздрогнул, как будто не ожидал, что я могу быть здесь. Его глаза сузились.
— Какого чёрта ты на меня пялишься?
Я потрясла головой, притворяясь, что ничего не слышала.
— Т-ты что-то ищешь?
— Что ты прячешь за спиной?
От моего лица отлила кровь.
— Ничего. — Врать не было смысла. — Просто библиотечная книга.
— Давай сюда, — потребовал он, протянув руку.
Теперь я никогда не узнаю, чем она закончилась.
Я осторожно прошла вперёд, глаза чесались от слёз, когда я положила книгу на протянутую ладонь. Он взглянул на обложку, скривив губы в отвращении.
— Как раз в тему. — Он сунул книгу в карман. — А теперь помоги мне найти отбеливатель! — заорал он, ударив рукой по столу. — Твоя мама там всё залила кровью. Мне надо убраться. Иди сюда и ищи, пока я возьму полотенца.
Я прошла мимо него, наклонившись рядом с ним, чтобы найти отбеливатель. Я старалась не думать о своей матери наверху, раненной и истекающей кровью. Что на этот раз, её голова? Лицо? Я сбилась со счёту, сколько частей её тела зашивала и перевязывала.
— Вот чистящее средство, — сказала я, потянувшись за бутылкой с распылителем. — Тут написано, что в составе есть отбеливатель.
Он наклонился ко мне, положив руку мне на спину. Я напряглась и сделала вдох, который не в силах продолжить дышать. Когда он потянулся за бутылкой, его губы приблизились к моему уху, и он прошептал слова, которые будут преследовать меня до конца жизни:
— Вообще-то, я могу убить её.
Глава двадцать вторая
Дженни
Я не посмела посмотреть на него, слишком напуганная этой фразой. Он ждал чего-то от меня, какой-то реакции, но я не собиралась её показывать. Я оцепенела — не могла ни пошевелиться, ни подумать, ни вдохнуть.
— Именно из-за неё я выбрал это место, — продолжил он. Если кто-то слушал его безумные изречения, он почти никогда не умолкал.
Я уставилась на этикетку чистящего средства, изучая нарисованные улыбающиеся мочалки.
— Не так давно здесь убили женщину. Говорят, её похоронили прямо во дворе. — Его ногти воткнулись в кожу моей спины. — Как я понимаю, здесь никто не удивится, если это произойдёт снова. — Он прижал губы к моему уху. — Но даже если так, мы быстро уедем.
— М-мы? — тихо пропищала я.
— Мы сможем уехать отсюда. От неё.
— З-зачем? Что она сделала? А как же м-малыш? — спросила я, пытаясь сосредоточиться, подумать. Мне надо было что-то сделать, но что? Как я могла защитить её, если все способы вели и к моей смерти?
Он нахмурился.
— Твоя мама не думает о том, что значит для нас этот ребёнок. Как мы его воспитаем? Откуда мы возьмём средства? Её не возьмут на работу. Я не смогу прокормить нас всех…
— Я куда-нибудь устроюсь, — предложила я. — Клянусь. Я спасу нас всех.
Он снова похлопал меня по спине настолько сильно, что кожу обожгло, но я не посмела поморщиться.
— Да не, я справлюсь. Что-нибудь придумаю. Как всегда. А теперь выйди из дома. Мне надо разобраться. И если ты хоть что-то скажешь своей маме, я точно убью её. А потом убью тебя.
Я знала, что это рискованно, но мне пришлось поднять эту тему. Пришлось поспорить. Хоть я и не знала, насколько серьёзно он был настроен, нельзя было позволять ему даже задуматься о таком.
— Тебе необязательно это делать. Мы что-нибудь придумаем. Есть другие варианты, папа. Она может не рожать…
Не успела я договорить, как он ударил мою голову о раковину, и я потеряла равновесие, закрывая глаза из-за хорошо знакомого гула.
— Мы не убийцы детей! — прорычал он.
— Кэл? — донёсся голос моей мамы. Она вышла из-за угла, и я ахнула, когда увидела кровь на её руках. На секунду мне показалось, что она пыталась вскрыть себе вены. Но потом я увидела, что из её кожи торчали осколки стекла.
Папа вскочил и бросился к ней с полотенцем и отбеливателем. Он вытащил два больших осколка стекла из ран, не сказав ни слова, бросил их на пол, затем вытер её руку полотенцем. Мама поморщилась от боли, её глаза налились кровью и слезами.
— Сейчас. Не дёргайся. — Он брызнул отбеливатель прямо на её рану, хоть она и захныкала, отстраняясь. — Я сказал, не дёргайся.
Он вцепился в её кожу, пока вокруг каждого из его пальцев не появились светящиеся белые ореолы. Закончив, он обернул полотенце вокруг её руки и прижал к её груди. Отец крепко держал маму, раненая рука была зажата между ними в объятиях. На её лице светилось замешательство, а у меня в ушах звенели его слова.
Мне нужно было её предупредить, но я понятия не имела, как. Он не первый раз угрожал нам смертью, но почему-то сейчас всё казалось более реальным. Когда он это сделает? Сколько ещё мы будем здесь жить? Мне нужно было остаться с мамой наедине и передать его слова.
— Может, я помогу обработать рану? Её нужно перевязать.
— Это неважно, — проворчал папа. — Я просил тебя выйти.
— Но сейчас темно, там могут быть волки. — Конечно, волки были намного лучше отца, но за неё я готова была бороться. Хоть она и никогда не боролась за меня. Хоть она и обвиняла меня в каждой ужасной вещи, что он со мной совершал. Хоть она и никогда не пыталась сбежать. Я — не она и не позволю себя стать такой.
— Твой отец сказал выйти, Дженни! — резко сказала мама.
— Но…
— Иди! — заорал папа.
Я изучала её глаза, в них отражалась неожиданная тень ужаса. Сильнее, чем обычно при их ссорах. По сей день я задаюсь вопросом, знала ли она. Знала ли, что ждёт её, когда спускалась по лестнице, когда садилась в машину. Знала ли, что приготовленный мной ужин станет для неё последним.
Какая-то часть меня считает, что так и есть. Когда я проходила мимо неё, она потянулась ко мне здоровой рукой и нежно сжала мою ладонь.
— Мама… — Я не смогла тогда сдержать слёзы.
Её лицо окаменело.
— Иди, Дженни. Со мной всё будет хорошо. — Она смотрела мне в глаза чуть дольше обычного, а затем перевела взгляд на папу. — Нам с твоим отцом нужно побыть наедине.
На этом я шагнула к двери, не смея оборачиваться. Я до конца жизни буду вспоминать, как ушла в ту ночь, но я должна была. Должна.
Я шла по холму в сторону леса, но потом обернулась, спрятавшись настолько далеко, что меня не было видно, но зато я видела всё. Тогда мне пришла в голову очень странная мысль. У смерти есть запах — странный и непостижимый. Животный. Как рождение. Как запах новорождённого ребёнка. Как запах комнаты, полной горя, слёз и беспомощности. Глядя на янтарные лучи в окне дома, я каким-то неведомым образом знала, что снова почувствую этот запах.
Заранее понимала, что случится.
Это нельзя объяснить. В этом нет никакого смысла, даже сейчас. Как я узнала? Он уже нам врал. И угрожал убить нас обеих много раз. Но понимание засело в голове.
Она умрёт.
Он убьёт её.
На этот раз по-настоящему.
Я снова почувствую запах смерти.
Я смотрела с абсолютным, леденящим ужасом, как он вёл её вверх по лестнице на второй этаж. Именно там всё и произойдёт. Я просто это знала. Первый раз всё случилось там же. Это тоже был он? Тогда? С другой женщиной? Или это тоже была ложь? Хижина правда принадлежала его боссу? Или он просто наврал маме, чтобы привезти её сюда? Я не знала и, наверное, уже никогда не узнаю.
Я должна была сойти с места, должна была что-то сделать. Но что мне оставалось? Я наблюдала, как он сжал её ладонь, а потом скользнул вверх по руке. Она споткнулась. Неужели пила? Больше той бутылки пива за ужином? Вполне вероятно. Мама всегда любила выпить; наверное, только так она могла находиться рядом с ним. Может, так она притупляла боль своего существования.
Когда он развернул её спиной к окну, я увидела лезвие. В том же кармане, что и моя книга. Нет. Оно выделялось даже с того места, где я пряталась в бескрайней темноте леса. Явное. Смертельное.
Как только он вытащил нож из-за пояса, всё было кончено. Нельзя было оставлять их одних. Я хотела поставить под сомнение его слова, но этого нельзя было делать. К тому моменту у меня не было ни малейшего шанса её спасти. Я двинулась вперёд, прочь от влекущей безопасности деревьев и теней, заставляя себя двигаться быстрее, хотя ноги и умоляли меня притормозить.
Суставы болели, лодыжка пульсировала из-за недавнего растяжения, и я почувствовала, как рана в боку снова открылась. Новый порез от стального носка его ботинка. Он всё равно не успел зажить. Я всего лишь промыла его водой и завязала на талии разорванную рубашку, чтобы остановить кровотечение, и сейчас туда точно попала инфекция. Нужно показаться врачу, но это неважно. Не в этот раз. Рана либо заживёт сама, либо я умру, то же касается и всех других моих ран.
Забывая про свою боль, я оглянулась к окну и увидела нож в папиной руке.
Слишком поздно.
Он занёс нож над ней чисто из-за театральности. Она не двигалась — застыла в страхе. Я тоже. Не могла пошевелиться.
В лёгких замер воздух, пока я пыталась решить, что делать. Что я могу? Она не пошевелилась, когда он опустил лезвие к её груди, но я услышала крик. Тот прорывался через стекло и тишину леса, заставив меня содрогнуться. С деревьев в испуге слетели птицы, этот шум прорезал тишину ночи.
Он снова поднял лезвие и поднёс к её животу, когда она тяжело упала назад. Она сжалась от этого удара, и внутри меня все сжалось от ужаса и холода.
Она мертва. Моя мама мертва.
Он бросил нож, отступил на полшага и осмотрел то, что сделал. Он потёр рукой губы и покачал головой. Его нога оторвалась от земли, и он пнул её бедро. Когда она не пошевелилась, он наклонился. На мгновение мне показалось, что он собирается над ней надругаться.
Вместо этого он взял нож, вытер о рубашку и сунул обратно за пояс. Когда он встал, то снова пнул её, и у меня заурчало в животе. Меня должно было стошнить, но я уже несколько дней почти ничего не ела и оставила ужин.
Когда я подняла глаза, он уже отошёл от окна, но её тело всё ещё лежало на полу. Я закатила глаза от этой мысли — куда же оно могло деться?
А затем меня накрыла паника, когда я посмотрела на то место, где он стоял. Меня было видно оттуда? В свете крыльца — возможно. Я больше не пряталась.
Может, теперь он придёт за мной?
Чтобы убить или взять с собой? Убийство было более желанным вариантом.
На размышления не осталось времени.
Нужно действовать.
Поэтому я побежала.
Не раздумывая, я направилась к дому. Конец наступит или для меня, или для него. Я заставлю его заплатить за содеянное. С ней, со мной…
Я толкнула дверь и бросилась вверх по лестнице. Вот он, тот запах — точно такой, каким я его помнила.
Смерть.
Я не знала, что чувствовала. С одной стороны, я любила маму так сильно, как только могла кого-то любить. Под этим я подразумевала, что не хотела её смерти. Тот вид её на полу, застывшей, с кровью, все еще стекающей из ран на деревянный пол, не принёс мне такого удовольствия, как если бы на ее месте был отец.
Папа стоял рядом с её телом словно в трансе, из-за его пояса сзади торчал нож.
Он знал, что я стояла за ним, но не думал развернуться. Он недооценивал меня. Недооценивал мою ярость.
— Готово, — прошептал он. — Теперь мы с тобой одни.
Я молча стояла за ним.
— Ты должна найти лопату. Мы похороним её во дворе, очень глубоко, уберём здесь всё, а потом уедем. Когда её найдут, мы уже будем далеко.
Я медленно и выверенно потянулась за ножом и аккуратно вытащила его из-за пояса так, чтобы папа не заметил.
— Я должен был, — сказал он, но я не знаю, кого он пытался убедить. — Она тянула нас на дно.
Я кивнула, хотя он до сих пор не видел меня, и последний раз потянула нож. Я заберу его жизнь, как он забрал её. Но не успела я себя в этом убедить, как он понял, что я делаю, и обернулся.
— Какого… — увидев нож в моей руке, он бросился вперёд, вытянув руку. Я изо всех сил ударила ножом вверх, сталь лезвия соприкоснулась с мягкими тканями его шеи. Папа дёрнулся назад, потянув за собой нож. Я споткнулась, потянувшись за лезвием, немного даже удивившись при виде крови, хлещущей из его шеи.
Я снова полоснула ножом по шее отца, когда он упал. Его тело приземлилось рядом с маминым, дёргаясь и булькая, когда он пытался заговорить, — наверняка предупреждал, что поймает и убьёт меня.
Но он не убил.
Не мог.
Он не двигался. Я об этом позаботилась.
Кровь вытекала из его тела, смешиваясь на полу с маминой. Бросив последний взгляд на эту картину, я кинула нож и побежала прямиком к передней двери.
Уже на подъездной дорожке я направилась в лес. Надо продолжать бежать, несмотря на грохот сердца и дрожь в ногах. Останавливаться нельзя.
Я убила своего отца. Возможно, люди подумают, что я убила и маму. Как мне объяснить, что всё было не так? Как это доказать?
У меня не было алиби. Я единственный выживший, единственный свидетель и единственный подозреваемый.
Я сотворила ужасную вещь и должна ответить за неё.
Но я лучше тысячу раз отвечу за убийство, чем буду находиться в одном доме с этим человеком.
Я улыбнулась от этой мысли.
Несмотря на всё, что произошло, на кровь на моём лице, на воспоминание его последнего вдоха, я улыбнулась.
Глава двадцать третья
Дженни
Не знаю, сколько я шла, пока меня не нашли полицейские. Казалось, будто прошло бесконечное множество дней. Я уверена, что в какой-то момент падала и засыпала, но всё равно не прекращала идти. Сознание то приходило, то уходило. Всё было бессмысленным и одновременно крайне понятым.
Когда я увидела мигающие красные и белые огни в темноте, моим первым инстинктом было бежать, но я понимала, что это бесполезно. Меня посадят в тюрьму? Или в… колонию? Я достаточно взрослая, чтобы меня судили?
Я не знала.
Поэтому, когда полицейская машина остановилась прямо передо мной, освещая моё тело яркими фарами, я понимала, что у меня есть всего один шанс сделать всё правильно.
И тогда слова отца завертелись у меня в голове. Та фраза про другую убитую женщину.
И я поняла, что делать. Оставалось надеяться, что это сработает.
Из машины вышли двое полицейских, мужчина и женщина — на секунду я представила, что это мама и папа приехали меня забрать, что всё это была шутка, но нет.
Первой ко мне подошла женщина, медленно, осторожно подняв руки. Она говорила, но мне пришлось сильнее сосредоточиться, чтобы связать все слова в предложение.
— Дорогая, ты меня слышишь? Ты ранена?
Я потрясла головой, голос замер в горле, когда я попыталась ответить. В каком смысле? Физически — не особо, хотя боль в боку давала о себе знать. Но я никогда не стану прежней, и это было похоже на рану.
Я чувствовала себя другой. Слабой. Будто огромная часть меня умерла на полу вместе с моими родителями. И это осознание правда ранило. Той Дженни, которая вошла в хижину какими-то несколькими часами ранее, больше не существовало. Она мертва.
— Это твоя кровь? Или… чья-то ещё? — спросил мужчина, который стоял за женщиной.
— Я… нет, она не моя. — Я не могла смотреть им в глаза, поэтому не поднимала взгляда с земли.
— Расскажи нам, что случилось. Ты в опасности?
Я покачала головой — медленно, с грустью.
— Нет.
Тогда мужчина заговорил в рацию на плече, но я не слушала. Цифры, направление, адрес… Он вызвал подкрепление, пока я молча ждала.
— Мы тебе поможем, слышишь? — сказал он, когда закончил.
— Где твои родители, солнышко? — спросила женщина. — Можешь сказать? Ты знаешь, где они?
Я молча сжимала пыльцы ног на асфальте. Я и не замечала, как много было на них крови. Моя дорога через лес сильно на них сказалась. Почему я не чувствовала боли?
— У меня есть дочь примерно твоего возраста, и если бы она пропала, я сошла бы с ума. — Она сделала паузу. — Наверное, твои родители переживают. Они знают, где ты? Они знают, что ты здесь?
Я снова не ответила.
— Как тебя зовут? — продолжила она.
— Дженни Форман, — уверенно прошептала я ответ на единственный вопрос.
— Приятно познакомиться, Дженни, — сказала она. — Я офицер Макхейл, а это мой напарник, офицер Харрис. Сколько тебе лет?
— Пятнадцать.
— Ты живёшь где-то здесь?
Я пихнула камень рядом с ногой, удивившись тому, что не почувствовала его. Я ничего не чувствовала. Я онемела, застыла в бассейне с ватой. Здесь всего было меньше — не так больно, не так громко, не так важно.
— Джени, ты живёшь где-то здесь? — повторила она вопрос.
— Нет, — наконец ответила я.
— Понятно. А где ты живёшь?
— В Адамстауне, — прошептала я, прокашлявшись.
— Ладно. — Она посмотрела через плечо на своего напарника. — Хорошо. Спасибо. Ты можешь рассказать, почему на тебе кровь? Тебя кто-то обидел?
Я начала качать головой, но замерла. Кивок произошёл сам собой, в голове снова всплыли слова отца.
— Понятно. Мы тебе поможем, милая. Ты в безопасности. Ты знаешь, кто пытался тебя обидеть?
— Нет.
— Что ты делала здесь ночью? Почему ты одна? — спросила она, и тогда в её голосе слышалось какое-то противное обвинение. Теперь врать стало легче.
— Я была… с родителями. Мы сняли хижину… — я показала на лес за мной.
— Хорошо. И где теперь твои родители?
Я хотела заплакать, закатить истерику, но не смогла. Вместо этого я не поднимала головы.
— Их нет.
— Нет?
— Они мертвы, — прямо сказала я.
Женщина не заколебалась, её голос не дрогнул.
— Мертвы?
Я кивнула.
— И это их кровь?
Я снова кивнула.
— Понятно. Ты можешь рассказать, как они умерли?
Тогда я начала плакать и сама не могла понять, притворялась ли.
— Я не знаю, кто это был. Он стоял у двери и… я её открыла, а у него был нож. Сначала он зарезал её, мою маму, а потом, когда папа попытался остановить его, мужчина зарезал и его. — У меня начиналась истерика, и я не знала, гордиться ли мне своей актёрской игрой или переживать из-за того, что я не переживала на самом деле.
— Тише-тише… — Тогда женщина потянулась ко мне и обняла, несмотря на всю мою грязь. Объятия казались мне неестественными, но, судя по всему, для неё это было нормой. У меня покалывала кожа, когда я касалась других людей; так было всегда.
— Тш-ш-ш… всё будет хорошо. — Когда мужчина снова вышел из машины, она отстранилась и первый раз заглянула мне в глаза. — Мужчина всё ещё там? Ты знаешь, где он? Он пошёл за тобой? Как ты спаслась?
— Нет, он ушёл. Я сбежала, — ответила я. — После того, как он схватил моего папу, я просто… я выбежала за дверь и не останавливалась. Я не могла прекратить бежать.
— Ты молодец, Дженни, — сказала она с грустью в глазах, которая казалась настоящей. Но зачем ей меня жалеть? Она же меня не знала. — Ты поступила правильно, когда убежала. Теперь ты в безопасности. Мы тебя защитим. — Она сжала губы. — Послушай. Ты сможешь показать нам, где находится ваша хижина? Где твои родители? Нам нужно туда поехать. Возможно, мы успеем их спасти. Тебе необязательно туда заходить, просто скажи, куда ехать, если помнишь, и мы попытаемся спасти твоих родителей и найти того мужчину.
Я подумала. Возвращаться в хижину не хотелось совсем. Я больше никогда не хотела видеть их тела. Но я кивнула, потому что именно этого от меня ждали. И первый раз в жизни я хотела кому-то угодить не из чувства страха. Она велась на каждое моё слово — у меня была власть. Доверие.
— Я попробую.
Офицер улыбнулась.
— Ты молодец, Дженни. Идём. Сюда едет подкрепление и «Скорая», чтобы убедиться, что с тобой всё хорошо. Давай сядем в машину и согреемся. Что скажешь? — Она стояла напротив с вытянутой рукой. Я взяла её за руку, не обращая внимания на инстинктивную дрожь, и позволила отвести себя к машине.
К безопасности.
Уже в машине я снова и снова прижимала пальцы друг к другу, чувствуя, как они слипаются из-за засохшей крови, пока в голове крутилась одна мысль: Я больше никогда не буду бояться.
Глава двадцать четвёртая
Дженни
Когда мы приехали обратно к хижине, меня переполнял ужас. Офицер Макхейли ехала со мной сзади, держа меня за руку.
— Это она? — снова спросила она, как будто я могла ошибиться.
Я видела, как они переглянулись с напарником в зеркале заднего вида.
— Хорошо, что мы вызвали подкрепление, — тихо проговорила она. В её голосе появился какой-то страх, которого не было раньше.
— Что случилось? — пропищала я, гадая, где могла ошибиться или сделать что-то не так.
— Ничего, — слишком быстро ответила женщина. Она накрыла мою руку свободной ладонью. — Ты должна остаться здесь, хорошо? Не выходи из машины, что бы ни услышала или ни увидела. Здесь ты будешь в безопасности. — Она кивнула и ждала, пока я повторю этот жест. Я так и сделала, и тогда офицер вышла из машины, пока её напарник держал для неё дверь.
Я смотрела, как они обошли машину и с оружием наготове приближались к двери, которую я оставила открытой. Интересно, что они там найдут. На ноже были бы мои отпечатки пальцев — как мне это объяснить? Можно было сказать, что это кухонный нож, но я уже сказала, что мужчина пришёл с ножом. Можно было сказать, что я вытащила нож из тел родителей, но я уже сказала, что сбежала.
Пока эта пытка всё продолжалась, я поняла, что мне снова надо бежать. Иначе они меня схватят. Я схватилась за ручку и потянула, удивившись, что она не открывается. Я остервенело её задёргала.
Нет. Нет. Нет. Нет.
Я застряла. В ловушке.
Сама пришла в тюрьму. Надо было просто молчать.
Я увидела, как в моих окнах вспыхнули огни, и оглянулась через плечо, наблюдая, как на подъездную дорожку въехали ещё две полицейские машины. Вышли новые офицеры с оружием. Казалось, всё происходило в замедленной съёмке. Они пробежали мимо машины, но никто меня не заметил. Я так и осталась невидимкой. Но потом я увидела, как из хижины вышел офицер, который мне нравился, та женщина. Она встретила новоприбывших на крыльце. И покачала головой. Все опустили оружие.
Наверное, она сказала, что родители мертвы.
Больше там никого нет.
Когда приехала «Скорая», Макхейли подошла к моему окну. Она осторожно открыла дверь.
— Идём, — поманила она меня пальцем. Я попыталась разобрать выражение её лица, понять, злилась ли она на меня, но не смогла. — Врачи проверят, всё ли с тобой хорошо.
Я взяла её за протянутую руку, и женщина повела меня по гравию к машине.
— Это Дженни, — сказала она двум женщинам в медицинской форме. — У неё была тяжёлая ночь. Надо просто её проверить.
У первой заговорившей были тёмные волосы, заправленные за ушли.
— Привет, Дженни. Я Бетани. Мы просто проверим твоё здоровье, хорошо? У тебя где-нибудь болит?
И так началась проверка. Меня положили на кровать в «Скорой», перебинтовали ноги, послушали лёгкие и обработали рану в животе. Они кидались словами, которые я уже слышала, но не до конца понимала — «гипотермия», «истощение» и так хорошо знакомое «жестокое обращение».
Они работали вместе, пока мои глаза начали сами закрываться, желание спать было таким сильным, что больше в голове не было ни одной мысли.
— Не засыпай пока, Дженни, хорошо? — попросила та, что не Бетани, погладив руками по щекам. — Осталось совсем немного.
Я кивнула.
— Тебе очень повезло, что ты выжила, — сказала она.
Бетани бросила на неё странный взгляд, и мне сразу стало интересно, что она имела в виду. Но до того, как я успела спросить, полицейские снова подошли к машине «Скорой» и начали переговариваться. Женщина офицер залезла к нам.
— Как она?
— В целом всё будет хорошо. У неё мало жидкости в организме, и ей надо дать антибиотики из-за инфекции в ране, которую, скорее всего, придётся зашить, но она будет в порядке, — сказала Бетани.
— Вы нашли мужчину? — спросила я, следуя своему сценарию.
Офицер посмотрела на меня с хмурым выражением на лице.
— Боюсь, что нет, Дженни. В доме была только женщина. Там нет ни твоего отца, ни того, кто напал на твоих родителей, ни орудия убийства. Мы будем обыскивать лес. Возможно, твой папа пошёл тебя искать. Он может быть всё ещё жив. — Она улыбнулась, думая, что её слова обрадуют меня, но по моим венам будто разлился лёд.
— Думаете, это тот же мужчина? — тихо спросила Бетани, но не настолько, чтобы я не услышала.
— В каком смысле? Что за мужчина? — спросила я.
Офицер посмотрела на Бетани, потом на меня. Её грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. Очевидно, она не хотела ничего говорить.
— Здесь… уже состоялось убийство, Дженни. И мы так и не поймали виновного. Мы считаем, — она посмотрела на Бетани, затем снова на меня, — что это может быть тот же самый человек. Улики совсем другие, но нельзя упускать из виду местоположение. Шериф осмотрит всё тщательнее, когда приедет сюда. А пока вы не могли бы отвезти её в больницу? Сюда едет «Скорая помощь» округа Перри, чтобы перевезти… — она снова понизила голос, когда сочувственно посмотрела на меня, — тело.
— Конечно, — ответила Бетани.
Не-Бетани вылезла из машины, а Бетани села рядом со мной, когда офицер тоже ушла, грустно мне помахав.
— О тебе позаботятся, дорогая. Я сделаю всё возможное, чтобы найти твоего отца и мужчину, который всё это натворил.
Я кивнула, сохраняя лицо непроницаемым. Когда дверь закрылась и зашумел двигатель, я прокрутила в голове всю полученную информацию.
— Значит, — просила я Бетани, — здесь уже совершали нападение? До этого? Кто-то умер?
Она колебалась, но в конце концов кивнула:
— Около двух лет назад здесь нашли женщину. Весь город встал на уши, но преступника так и не нашли.
— Они считают, что это серийный убийца?
Она чуть улыбнулась.
— Если честно, тогда было столько слухов, что я уже не знаю, какая сейчас главная теория. В таком маленьком городе смерти случаются не часто, по крайне мере убийства, так что об этом говорили все. У каждого было своё мнение о происходящем.
— Думаете, на этот раз это тот же мужчина?
— Наверное, мне нельзя так говорить, но я не верю в такие совпадения.
— Они же его найдут? — спросила я, затаив дыхание.
Бетани снова заколебалась.
— Уверена, они сделают всё возможное.
— Разве в прошлый раз было иначе?
Она грустно вздохнула.
— Тебе надо просто расслабиться. Давай я до конца обработаю рану, — на этом она начала работать, и я откинула голову на подушку. Бетани не ответила прямо, но для меня это уже было ответом.
Папа не соврал, здесь правда умерла женщина, так что мне повезло. Теперь оставалось только рассчитывать на то, что полиция снова не сможет найти никаких следов убийцы.
И на то, что где бы ни был мой отец, я нанесла ему достаточно повреждений, чтобы он умер до того, как полиция его найдёт.
Иначе он так и будет меня искать.
Это лишь вопрос времени, когда он доберётся до меня снова.
Глава двадцать пятая
Дженни
Пока меня проверяли в больнице, врачи увидели множество неправильно заживших костей, синяков и шрамов, поэтому начали расспрашивать о жизни дома. Я не знала, что случится, если моего отца найдут живым, но понимала, что это единственный шанс спастись. И на этот раз я расскажу правду.
Я рассказала всё — каждый поступок, совершённый отцом с мамой и со мной. Я выложила всё, потому что хотела спрятаться от него.
Его искали месяцами, живого или мёртвого, но без толку. Не нашли ни тела, ни признаков того, что он всё ещё жив. После выписки из больницы меня поместили в приёмную семью, а потом ещё и ещё, некоторые семьи были замечательными, некоторые — не очень. Но каждая была лучше, чем та, в которой я росла всю жизнь. В свой восемнадцатый день рождения я стала совершеннолетней. Семья, с которой я тогда жила, испекла мне торт, подарила открытку и отправила на все четыре стороны. Они были добры, но не любили меня. Никто не хотел подростков.
В тот же день я отправилась в здание администрации и подала документы на изменение имени с Дженни Форман на Грейс Дункан, выбрав фамилию автора, которая так часто помогала мне пережить подростковые года.
Я пыталась забыть всё, что случилось, всё, через что я прошла. Я поступила в колледж, познакомилась с лучшей подругой, Мараей, и постаралась жить дальше. Мы вместе сняли квартиру после выпуска и влюбились в работу в книжном магазине. Я была счастлива. Первый раз в жизни я была по-настоящему счастлива. И признание вслух не забрало у меня счастье.
По крайней мере, я так думала.
Когда я слишком сильно прикипела к моему счастью, Марая умерла. И всё, через что я прошла, вернулось снова. Вся та боль, которую я пыталась забыть, стала центром моей жизни. Я поклялась отомстить человеку, который забрал у меня Мараю, как я отомстила отцу столько лет назад.
Я выследила Райана — человека, который убил мою лучшую подругу. За несколько лет до того, как мы заговорили в первый раз, я часами наблюдала за ним, чтобы получить доказательства. Но их не было, и когда мы наконец-то познакомились, он оказался не таким, как я ожидала.
Он был таким напористым. Так настойчиво пытался стать моим другом, узнать меня. У него было мало друзей из-за такого компульсивного поведения. Когда ему нравился человек, он с головой окунался в отношения — хоть платонические, хоть нет. У меня впервые появился человек, который считал меня интересной. Забавной. Красивой.
Райан перечёркивал все слова, которые столько лет повторял мне отец. Признаюсь, меня ненадолго затянуло. Я всего лишь человек. Я была для него всем, и он был для меня всем, и в этом было что-то волшебное. На какое-то время я купалась в лучах его внимания.
Поначалу мы были просто друзьями, но он быстро осознал, насколько я была сломана. Думаю, его раны почувствовали мои, и Райан держался за это изо всех сил. Возможно, он старался исправить себя через меня. Может, он просто хотел доказать, что достоин такой любви, как у его родителей.
В любом случае, когда он сделал мне предложение, я осознала, насколько далеко зашла. Я познакомилась с ним для того, чтобы отомстить за подругу, но вместо этого позволила виновному влюбиться в меня.
Возможно, я тоже немного его полюбила. После этого я каждый день ходила на грани любви и убийства. Я два месяца решала, что было для меня важнее, пока мы планировали свадьбу.
Не знаю, зачем я вообще согласилась. Возможно, какая-то часть меня хотела попробовать жить нормально. Узнать, что так бывает. Понять, что я могу быть обычной.
Но когда он начал говорить о детях и я не смогла объяснить, почему не могу растить их с ним — почему я буду самым ужасным родителем на свете, — я поняла, что время пришло. Нужно закончить план, который я придумала в день, когда у меня украли Мараю.
Мужчины должны отвечать за свои поступки.
Нельзя позволять им ходить безнаказанными за то, что они делают с женщинами, я этого не позволю.
Он клялся, что бросит пить, но я наблюдала, как он снова срывается. Жизнь моей подруги намного важнее. Надо было чётко это показать.
И тогда я придумала только одно: скинула Эверли ссылку на старую знакомую хижину и попросила переслать её Райану, когда он заговорил о медовом месяце. Разумеется, Эверли понятия не имела, кто такой Райан, но я знала, что её дружеский совет по поводу места отдыха будет воспринято серьёзно. В конце концов, Райан всего лишь хотел сделать меня счастливой.
И план сработал. Если честно, я понятия не имела, что хижина до сих пор сдаётся. Много лет я слишком боялась что-то про неё искать. Но когда я наконец набралась смелости, то пришла в ужас от того, во что превратил её владелец.
Он наживался на нашей боли. Хижина стала популярной среди тёмных туристов, как и сказал шериф. Люди приходили туда и со смехом обсуждали, до сих пор ли там живёт призрак моей матери и той другой жертвы. Они гадали, до сих пор ли серийный убийца, забравший обе жизни, расхаживает на свободе. Ждёт ли следующую жертву.
Тогда-то я всё и придумала.
Для меня эта хижина была местом потери. Но также местом возрождения. В этом доме родилась Грейс Дункан. Там я боролась за лучшую жизнь. И возвращение было для меня напоминанием, что девочка, которая дала отпор, всё ещё существует.
Райан должен был заплатить за то, что совершил, и он заплатит там же, где и мой отец.
Серийный убийца завершит своё наследие.
План был непростым. Нужно было продумать каждый шаг — каждый возможный вариант. В отличие от предыдущего раза я могла всё предусмотреть, поэтому хотела быть готовой ко всему.
Поскольку я была связана с Райаном, мне нужно было действовать очень осторожно. Я начала с того, что заперла дверь снаружи в ту первую ночь, чтобы немного расшатать его нервы. После того, как он заснул, я встала и взяла отвертку рядом с джакузи, которую спрятала там, пока Райан был в туалете. С её помощью я сняла дверную ручку, отперла дверь и положила отвёртку обратно в шкаф после того, как установила ручку обратно. Поэтому я точно знала, где находится отвёртка, когда она понадобилась нам в следующий раз.
Затем на следующее утро было легко притвориться, что всему виной алкоголь, поэтому мы ничего не поняли. В конце концов, Райан отлично понимал, что такое пьяная неряшливость.
Когда у меня начал формироваться план, я поняла, что нам нужно привлечь внимание к тому факту, что кто-то на нас охотился. Что мы были напуганы. Надо было из-за чего-то обратиться за помощью в полицию, но я не могла решить, из-за чего именно.
По крайней мере, до тех пор, пока мы не пошли в лес. Вид отца потряс меня до глубины души. Я всегда предполагала, что он выжил, но даже и не думала, что он останется так близко к хижине. Я не хотела верить, что это он, но эти глаза я узнаю где угодно.
Он ужасно постарел. Раньше он был мускулистым, а теперь худощавым. Его тело было грязным, сморщенным и изможденным. Время было к нему неблагосклонно.
Одного взгляда в лицо моего обидчика, моего мучителя было достаточно, чтобы напугать меня так, как я не пугалась уже много лет. Внезапно я снова превратилась в испуганную пятнадцатилетнюю девочку.
И когда я немного пришла в себя от увиденного, то поняла, что план должен измениться. Он недостаточно заплатил за то, что сделал, и я должна была это исправить.
Когда я увидела его снаружи хижины вечером того же дня и поняла, что он шёл за нами, этот шаг подтвердил, что он узнал меня. Убей или будь убитым. Это был самый большой промах в моём плане. Как бы я ни старалась держаться на расстоянии, он все равно меня узнал. Хоть я и сменила имя и выбелила волосы, что-то в нём узнало что-то во мне.
Мне стало интересно, жил ли он в лесу все эти годы, потому что боялся выходить из-за того, что я рассказала полиции всю правду о нём. Разумеется, он должен был понять, что полиция его разыскивала. Я испытывала болезненное удовольствие от мысли, что он провел два десятка лет в лесу, в холоде и в одиночестве, питаясь объедками и моясь в реке. Я не могла узнать наверняка, что с ним произошло, и теперь никогда не узнаю. Во всяком случае, мне нравилось полагать, что так оно и было — что его жизнь превратилась в сплошное страдание. Такой была и моя жизнь, пока я не сбежала. Такой была и мамина жизнь, пока она не умерла.
Он стоял у хижины в тот вечер, когда я услышала шорох и дыхание. Я была почти что уверена, но когда увидела книгу с той ночи, которую он сунул в карман, то знала наверняка.
То послание было для Райана. Дженни мертва. Теперь — ты.
Он предупреждал его, не осознавая, что Райан понятия не имеет, кто такая Дженни, и я не собиралась ему говорить.
И всё же как раз этого предупреждения мне не хватало. Теперь я знала, что он придёт за мной. За нами. И я должна была биться до конца.
Меня всё устраивало. После той ночи, много лет назад, я пообещала себе, что больше не буду бояться, и я сдержала слово.
Больше я не отдавалась страху, не совсем, не полностью.
На следующее утро план сформировался до конца. Я взяла камень, написала на нём слово и разбила наше лобовое стекло. Я собиралась притвориться, что в это время стояла на кухне и готовила кофе, но Райан так крепко спал, что мне пришлось разбудить его, как только я вернулась в постель.
Он был напуган, но не настолько, чтобы обратиться в полицию. Пришлось посодействовать. Мне редко надо было убеждать в чём-то Райана. Я заставила его поверить, что была слаба, что обо мне нужно заботиться, так что, думаю, моя просьба была убедительной. Весомой, как говорится.
Но потом настал день, когда мой отец проколол нам шины, день, когда он вошёл в хижину. Он пришёл за мной, но мой план ещё не был завершен. Если я убила бы его тогда или позволила ему убить меня, отпуск закончился бы, а я так и не отплатила Райану. Мой муж не получил того наказания, которого заслуживал.
Мне было забавно наблюдать, как они дрались — как Райан отпугнул моего отца. Я ещё никогда такого не видела — того беспокойства в глазах отца, то, как он сдаётся. Я тысячу раз видела, как он стоял надо мной, пинал или душил, если ему что-то во мне не нравилось, и на этом лице отражалась тысяча эмоций — гнев, злость, ярость. Но не страх. И это было восхитительно.
Я по сей день не представляю, как он тогда проник в дом. Прокрался в дверь, как и полагал Райан? Нашёл другой вход? Я не знаю. И уже не узнаю. Это станет ещё одной неразгаданной тайной.
Но проколотые шины дали понять, что он со мной не закончил.
Тем же лучше.
Если честно, он сыграл мне на руку, пока я изо всех сил пыталась придумать, как вписать конец в придуманный план. Мне нужно было убить Райана до того, как мы уедем из хижины, иначе план провалился бы. Отец помог мне, сам того не осознавая.
Я спрятала телефоны в сумку, чтобы убедиться, что Райан не позвонит в полицию. Он точно попытался бы, и я не могла так рисковать. Пока что им нельзя было вмешиваться. Полиция здесь совершенно ни при чём. Это дело касалось только меня, моего мужа и моего отца — двух мужчин, которые причинили мне самую ужасную боль.
Телефонные звонки были просто гениальным ходом с папиной стороны, хотя я и удивилась тому факту, что у него вообще был телефон. Я понятия не имела, как он его зарядил. Но я узнала этот голос, то угрожающее дыхание. Когда я была маленькой, одного этого звука за дверью спальни хватало, чтобы вызвать приступ паники. Но теперь это меня не беспокоило. И никогда не будет.
У него больше нет надо мной власти.
И как только они оба заплатят за свои грехи, я сделаю всё, чтобы меня больше никто не смог контролировать.
Поэтому, когда он вошёл в дом во второй раз, я поняла, что пора. Я ударила его по лицу молотком так, как тогда он ударил по ней ножом. Я наблюдала, как в его глазах угасает свет, разглядывала плохо зажившие раны на его шее. Те, что нанесла я. Они были прелюдией к тому, что произойдёт потом. Прелюдией следующих повреждений — смертельных, от которых он уже никогда не оправится.
И потом, без намёка на сожаление и колебание, всё ещё под действием адреналина после первого убийства, я снова и снова втыкала нож в спину мужа, чтобы отомстить за свою подругу.