В тот ужасный день у Имоджен хватило дерзости сделать снимок на свой телефон до прибытия полиции.
Элис в бледно-розовом свитере и легинсах висит в петле. Голова вывернута набок, веревка впилась в шею. Тело обмякло, руки повисли по бокам, ноги прямые. Вокруг ящики, которые когда-то были сложены в два или три штабеля, а теперь валяются на боку. Их содержимое вывалилось. На полу лампа и осколки стекла. Телескоп, в который, наверное, когда-то рассматривали небо через чердачное окно, тоже лежит на боку — видимо, умирающая Элис пнула его. Табурет, на который она забралась, стоит в четырех футах от нее. Вертикально.
Я думаю о том, что довелось пережить взобравшейся навстречу своей смерти Элис после того, как она просунула голову в петлю. Чердачный потолок невысокий. Элис пришлось заранее измерить веревку, чтобы быть уверенной: когда она спрыгнет с табурета, ноги не коснутся пола. Она опустилась максимум на пару дюймов. Расстояние небольшое; шея не сломалась от падения с высоты, а значит, смерть была мучительной и медленной. Доказательства на снимке: разбитая лампа, царапины, почти откушенный язык.
— Зачем ты сфотографировала это?
Я пытаюсь сохранить спокойствие. Не хочу выказывать эмоции, которые ждет от меня Имоджен.
Она пожимает плечами, демонстрируя пренебрежение к матери.
— Почему бы и нет, черт побери?
Я стараюсь скрыть свое потрясение. Имоджен забирает телефон, медленно отворачивается и возвращается в свою комнату. А я так и стою в шоке. Хочется верить, что Отто у себя в наушниках не слышал этот ужасный разговор.
Ныряю в спальню, переодеваюсь в пижаму и встаю у окна в ожидании Уилла. Смотрю на соседний дом. Там горит свет: тот самый, который всегда включается в семь и гаснет около полуночи. В это время года в доме никто не живет. Я представляю, как он пустует много месяцев подряд. Что помешает злоумышленнику проникнуть внутрь?
Когда на подъездной дорожке появляется машина, я не свожу с нее взгляд. Дверца открывается, салон освещается изнутри. Тейт с приятелем сидят пристегнутыми сзади, Уилл — впереди, рядом с женщиной, которая определенно не похожа на беззубую ведьму. Скорее, обычная брюнетка, хотя я вижу ее не совсем отчетливо.
Они заходят в дом, Тейт выглядит веселым и жизнерадостным. Взбегает по ступенькам, чтобы поздороваться со мной, и с гордостью заявляет:
— Ура, ты сегодня приходила ко мне в школу!
И забегает в спальню — в толстовке с капюшоном с надписью «Звездные войны» и трикотажных брючках. Эти брюки, как и все остальные, коротковаты ему: голые лодыжки торчат. Мы с Уиллом не успеваем покупать ему новые. На пальце носка — дырка.
Уилл, отставший от сына на полшага, поворачивается ко мне:
— Ты приходила к нему в школу?
Я качаю головой:
— Нет. — Не понимаю, о чем это Тейт. Смотрю на него: — Тейт, я сегодня была на работе. Я не приходила к тебе в школу.
— Нет, приходила!
Кажется, мальчик вот-вот расплачется. Я подыгрываю — только чтобы успокоить его.
— И что же я там делала? — спрашиваю я. — Что говорила?
— Ничего не говорила, — отвечает сын.
— Разве тебе не кажется, что если б я сегодня приходила к тебе в школу, то что-нибудь да сказала?
Тейт объясняет, что я стояла за оградой детской площадки, наблюдая за играющими на перемене детьми. Интересуюсь, во что я была одета. По версии Тейта, на мне была черная куртка и черная шапка: именно то, что я обычно ношу. Он привык видеть меня такой, но вряд ли в городке найдется хоть одна женщина, которая никогда не надевала ни то, ни другое.
— Тейт, мне кажется, это была чужая мама.
Сын в ответ лишь молча смотрит на меня.
Меня слегка нервирует, что какая-то женщина стояла у детской площадки и наблюдала за детьми. Задумываюсь о безопасности в школе — особенно на перемене. Сколько учителей присматривают за детьми? Заперта ли калитка или любой может войти внутрь? Когда дети находятся в помещении, они, наверное, в безопасности, но на открытом воздухе — совсем другое дело.
Уилл ерошит сыну волосы:
— Наверное, пора проверить твое зрение у окулиста.
— Что это у тебя? — меняю я тему разговора. Тейт с гордостью демонстрирует миниатюрную фигурку, которую лично собрал в библиотеке. Затем по просьбе Уилла карабкается к нам в кровать и чмокает меня перед сном, после чего отец уводит его в его спальню, читает сказку на ночь и укладывает, плотно укутав одеялом. По дороге обратно задерживается у дверей Отто и Имоджен, чтобы пожелать спокойной ночи.
— Ты не съела запеканку, — замечает Уилл, появившись через несколько секунд. Он выглядит обеспокоенным. Отвечаю, что не голодна.
— Всё в порядке? — Муж проводит теплой ладонью по моим волосам. Качаю головой и отвечаю «нет». Вот бы снова прильнуть к нему… Позволить его сильным рукам обнять меня… Снова стать слабой, рассыпаться на кусочки, которые он соберет…
— Насколько безопасно в школе Тейта? — спрашиваю я вместо этого.
Уилл заверяет, что вполне безопасно.
— Скорее всего, это чья-то мама принесла ребенку забытый им обед. В конце концов, Тейт не отличается особой наблюдательностью. Хотя я единственный отец, который приходит забрать сына из школы, он далеко не всегда отыскивает меня в толпе родителей.
— Уверен? — Я стараюсь не дать волю разыгравшемуся воображению. К тому же тот факт, что незнакомка — женщина, немного успокаивает. Если б за играющими детьми следил мужчина, я уже рылась бы в интернете, выясняя, сколько официально зарегистрированных сексуальных преступников проживают на острове.
— Уверен.
Показываю найденные на чердаке рисунки. Уилл с первого взгляда определяет, что их автор — Отто. Он уверен в этом — в отличие от меня.
— А почему не Имоджен?
Так хотелось бы, чтобы их нарисовала Имоджен…
— Потому что в нашей семье рисует именно Отто, — безапелляционно заявляет муж. — Не забывай про «бритву Оккама».
Он напоминает: как правило, верным оказывается самое простое объяснение.
— Но зачем?..
Я имею в виду — зачем Отто рисовать такое. Уилл поначалу отмахивается, не осознавая серьезности ситуации:
— Сэйди, это просто форма самовыражения. Вполне естественно для страдающего ребенка.
Но такое объяснение само по себе вызывает беспокойство. Потому что для детей страдать совсем не естественно.
— Думаешь, над ним издеваются?
Муж только пожимает плечами и отвечает, что не знает. Но утром позвонит в школу и обязательно выяснит.
— Надо поговорить с Отто, — настаиваю я.
Но Уилл не согласен:
— Давай я сначала все разузнаю. Чем больше мы информированы, тем лучше будем подготовлены.
Я отвечаю «хорошо». Я доверяю его интуиции.
— Думаю, было бы неплохо, если б Имоджен поговорила с кем-то по душам, — меняю тему.
— О чем ты?
Уилл выглядит ошеломленным. Не понимаю почему. Он не является ярым противником психотерапии. Впрочем, она его племянница, не моя. Решать ему.
— В смысле — с психиатром?
— Да. Ей все тяжелее. Похоже, у нее внутри скопилось столько негативных эмоций. Злость, горе… Ей нужно с кем-то поговорить.
Передаю разговор с Имоджен. Правда, не упоминаю о снимке, который она показывала на телефоне. Уиллу незачем знать, что я видела фотографию его мертвой сестры. Просто говорю, что Имоджен описала в подробностях, как выглядела Элис, когда она нашла ее.
— Мне кажется, она становится откровеннее с тобой, Сэйди, — замечает Уилл. Но мне трудно в это поверить. Я говорю, что лучше ей пройти курс психотерапии. Побеседовать не со мной, а с врачом, у которого есть опыт общения с неудавшимися самоубийцами и свидетелями суицида.
— Уилл… — Ко мне снова возвращаются те мысли, которые появились вечером, когда я смотрела в окно на соседний дом.
— Что?
— Как думаешь, полиция обыскала пустой дом напротив, когда опрашивала соседей?
Муж смотрит на меня озадаченно.
— Не знаю. А почему ты спрашиваешь?
— Просто мне кажется, что пустующий дом — идеальное убежище для убийцы.
— Сэйди, — его тон одновременно покровительственный и успокаивающий, — я совершенно уверен, что убийца не живет рядом с нами.
— Откуда такая уверенность?
— Мы бы догадались, что там кто-то есть, верно? Что-нибудь выглядело бы необычно. Включенный свет, разбитые окна… Мы бы услышали шум. Но за все время, что мы здесь, дом нисколько не изменился.
Решаю поверить ему на слово. Иначе я так и не засну сегодня ночью.
Камилла
Иногда по ночам я приходила к дому Уилла и стояла на улице в одиночестве, наблюдая. Но Уилл с Сэйди жили слишком высоко. С улицы трудно разглядеть, что делается в их квартире.
Поэтому однажды ночью я вскарабкалась по пожарной лестнице. Оделась во все черное и взобралась на шестой этаж. Совсем как взломщик.
Там, на уровне шестого этажа, я уселась на стальной перекладине прямо за кухонным окном. Заглянула внутрь, но ночью там было совершенно черно — почти ничего не видно. Поэтому я немного посидела, мысленно умоляя, чтобы Уилл проснулся и вышел ко мне. В ожидании решила покурить. Щелкнула зажигалкой, наблюдая за появившимся язычком пламени. Провела по нему пальцем, желая, чтобы стало больно, но боли не было. А мне так хотелось почувствовать хоть что-нибудь, даже боль… Но внутри меня была лишь пустота. Я позволила огню гореть какое-то время, а когда зажигалка нагрелась, взяла ее в ладонь и сжала. Потом разжала и улыбнулась, глядя на результат.
Круглый след от ожога на ладони зло улыбался мне в ответ.
Я приподнялась, пошевелив затекшими ногами. И почувствовала уколы множества крошечных иголок и булавок.
Город вокруг выглядел ошеломительно. Повсюду огни. Вдалеке гудели шумные улицы, сверкали здания.
Я провела там всю ночь. Уилл так и не появился. Наша совместная жизнь не всегда была радужной. Бывали как хорошие дни, так и плохие.
Иногда мы казались идеальной парой. Иногда — несовместимыми, совершенно не ладящими друг с другом.