— Поскольку вы захотели видеть меня, у вас, очевидно, есть что сообщить.
— Я хотел бы держать вас в курсе расследования.
— Обычно полиция устанавливает с нами контакт в самый последний момент, например, когда нужен ордер на арест. — В улыбке Кассюра был какой-то оттенок тоски. — У вас, Мегрэ, репутация человека, который ходит всюду сам, беседует с привратницами в их каморках, с ремесленниками в мастерских, с хозяйками на кухне или в столовой…
— Так оно и есть.
— Мы себе такого позволить не можем. По традиции безвылазно сидим в кабинетах, разве что нас приглашают в прокуратуру, но и там мы теряемся среди специалистов, так что это, как правило, оказывается всего лишь формальностью. В газетах я прочел, что фамилия вашего клошара Вивьен и когда-то он был краснодеревщиком.
— Правильно.
У вас есть какие-нибудь соображения, почему он бросил семью, мастерскую и стал клошаром?
— Я разговаривал с его женой и дочерью. Ни та, ни другая не ответили мне на этот вопрос. Впрочем, я знаю подобный случай: один известный лондонский банкир сделал в точности то же самое.
— Когда Вивьен исчез?
— В сорок пятом.
— Была у него любовница или другая семья?
— Выяснить пока не удалось. Мои люди прочесывают квартал. Трудность расследования в том, что обращаться имеет смысл только к пожилым. Сегодня в бистро, куда Вивьен каждое утро ходил пить кофе, я побеседовал с несколькими ремесленниками, торговцами и мелкими рантье, но впустую. Помнить они его помнят, но рассказать ничего не могут: он ни с кем не общался.
— Странно, что через двадцать лет кто-то решил его убить.
— Потому-то я так отчаянно и копаюсь в его прошлом. Проще было бы принять версию о сумасшедшем, который напал на первого встречного клошара, но она маловероятна.
— Какая у него жена?
— Малоприятная особа. Правда, жизнь у нее была нелегкая. Внезапно осталась одна с восьмилетней дочкой, без всяких средств. Хорошо еще, немного умела шить. Сперва обшивала соседок, потом клиентура расширилась.
— С квартиры съехала?
— Нет. Живет в том же доме на улице Коленкура. Переселилась только на другой этаж — в квартиру поменьше и подешевле. Представьте себе женщину неопределенного возраста, утратившую цель в жизни. Взгляд какой-то неподвижный, выцветшие глаза, как у много выстрадавших людей…
— Ей известно, почему ушел муж?
— Практически я ничего из нее не вытянул. Если она что-то и знает, то скрывает, и заставить ее переменить поведение нет никакой возможности.
— А дочка?
— Сейчас ей двадцать восемь. Замужем за заведующим отделом в «Бон марше», но его я не видел. Немногим словоохотливей матери, держится тоже настороженно. У нее двое детей — мальчик шести и девочка четырех лет.
— С матерью в хороших отношениях?
— Более-менее. Из-за детей видятся почти каждое воскресенье, но, думается мне, особо пылких чувств друг к другу не питают. Одетта — так зовут дочку — создала и ревниво хранит Культ отца. Полагаю, не сегодня-завтра они пойдут получать тело из Института судебной медицины.
— Вместе?
— Меня было это удивило. Нет, придут порознь. Я обеим сказал, что теперь можно заняться похоронами. Обе страшно боятся журналистов и фотографов. Если вы не против, я предпочел бы не предавать гласности эту сторону дела.
— Разумеется. Прекрасно понимаю их. А какие-нибудь соображения относительно причин преступления у вас есть?
— Пока я не напал на след. За всю мою карьеру я не встречал человека одинокого до такой степени. Мало того, что он жил в доме, предназначенном на снос, без воды и электричества, так еще нет никакой возможности узнать, как он проводил свои дни.
— А что говорит судебно-медицинский эксперт? Как у Вивьена обстояло со здоровьем?
— Великолепно. Внешне выглядел лет на шестьдесят пять, но, похоже, ему не было и пятидесяти пяти. Все органы в прекрасном состоянии.
— Благодарю, что держите меня в курсе. Если я правильно понял, расследование грозит затянуться?
— Разве что нам случайно повезет… Если бы госпожа Вивьен решилась нарушить молчание, мы узнали бы много интересного.
Вернувшись к себе в кабинет, Мегрэ позвонил в Институт судебной медицины.
— Алло!.. Не могли бы вы мне сказать, не приходила ли некая госпожа Вивьен опознать труп своего мужа?
— Она ушла с полчаса назад.
— Нет никаких сомнений, что это он?
— Она его мгновенно опознала.
— Плакала?
— Нет. Несколько секунд стояла, вся напрягшись, и смотрела на него. Спросила, когда можно будет заняться похоронами. Я посоветовал обратиться к вам. Доктору Лагодинеку тело больше не нужно. Все, что можно, он уже определил.
— Благодарю вас. Сегодня к вам, очевидно, придет еще одна женщина. Дочка.
— Я к ее услугам.
Мегрэ приоткрыл дверь в комнату инспекторов и позвал Торранса.
— Новостей никаких?
— Шесть человек, как вы приказали, прочесывают окрестности улиц Лепик и Коленкура, опрашивают лавочников, клиентов баров и кафе, а также пожилых людей, которые могли бы знать Вивьена до того, как он исчез…
Никаких доказательств, что, исчезнув из дому, Вивьен сразу стал клошаром, не было. Он мог переселиться в другой район, мог несколько лет прожить в провинции.
Вести розыск по всей Франции у Мегрэ возможности не было, и он, сам не зная почему, ограничился Монмартром.
Чуть позже он позвонил г-же Вивьен, номер которой нашел в телефонном справочнике. Она уже вернулась домой. Голос у нее был недоверчивый, как у человека, который постоянно ожидает скверных вестей.
— Алло! Кто у телефона?
— Мегрэ… Мне сообщили, что вы ходили опознавать труп… Это действительно ваш муж?
— Да, — сухо процедила она.
— Он сильно изменился за двадцать лет?
— Как всякий другой человек.
— Я только что был у судебного следователя. Говорил с ним о похоронах. Он разрешил выдать вам тело для погребения. И согласен, чтобы пресса, насколько это возможно, не была поставлена в известность.
— Благодарю.
— Полагаю, вы не собираетесь привозить тело на улицу Коленкура?
— Разумеется, нет.
— Когда вы намерены его похоронить?
— Послезавтра. Я ждала известий от вас, чтобы вызвать представителя похоронного бюро.
— У вас нет места на каком-нибудь кладбище в Париже?
— Нет. Мои родители не были богачами.
— Значит, похороны, очевидно, состоятся на кладбище в Иври?
— Там покоится моя мать.
— С дочерью вы уже говорили?
— Еще нет.
— Будьте добры сообщить мне время похорон.
— Вы собираетесь участвовать?
Вопрос прозвучал отнюдь не любезно.
— Не беспокойтесь. Вы не ощутите моего присутствия.
— Надеюсь, журналисты за вами не увяжутся?
— Я сделаю так, что этого не случится.
— Как я понимаю, отказать я вам не могу?
Она была желчна. Все эти двадцать лет она исходила желчью. А может, у нее просто такой характер? Может, она и с мужем была такой?
Мегрэ задавал себе все возможные и невозможные вопросы, даже те, которые могли бы показаться нелепыми. Он тщетно пытался мысленно воссоздать внутренний мир Марселя Вивьена, самого одинокого из одиноких.
Большинство людей, как бы сильны они ни были, нуждаются в общении с себе подобными. А он не нуждался. Поселился в огромном пустом доме, который мог в любой момент обрушиться, и сносил к себе в комнату невообразимую, ни на что не годную рухлядь.
Другие клошары знали его только с виду. Некоторые пытались с ним заговаривать, но он, не отвечая, проходил мимо. Два-три раза в неделю он появлялся у г-на Жозефа, чтобы подзаработать пять франков, но и там ни с кем не вступал в беседу, сидел, уставясь в зеркало.
— Похороны состоятся послезавтра, — сообщил Мегрэ Торрансу. Я пообещал, что мы совершим невозможное и газеты об этом будут молчать.
— Некоторые репортеры звонят по нескольку раз в день.
— Отвечайте, что ничего нового нет.
— Так я и делаю, а когда ухожу, то отвечают другие инспекторы. Но газетчики недовольны, подозревают, что мы что-то скрываем.
Ясное дело, скрываем. А не случится ли так, что какой-нибудь пронырливый репортер обнаружит то, что обнаружил Мегрэ?
На следующим день сотрудники уголовной полиции продолжали показывать фотографии Марселя Вивьена и задавать вопросы, но безрезультатно.
Мегрэ позвонил Одетте Делаво. Она тоже опознала отца.
— Вы знаете, когда состоятся похороны?
— А разве мать вам не сказала?
— Когда я с ней говорил в последний раз, она еще не виделась с представителем похоронного бюро.
— Завтра в девять утра.
— Отпевание будет?
— Нет. Обойдемся без церкви. Катафалк до Иври будем провожать только мама, мой муж и я.
Жаль, конечно, что Мегрэ пообещал не сообщать газетам о похоронах. Может быть, как это иногда бывает, убийца пришел бы к Институту судебной медицины или на кладбище.
Он действительно знал Вивьена двадцать лет тому назад?
Никаких доказательств этому нет. Клошар просто мог вызвать ненависть у кого угодно.
А может, какой-нибудь другой клошар решил, что Вивьен прячет в комнате свои сбережения?
Вряд ли. Маловероятно, чтобы у клошара было огнестрельное оружие. Тем более пистолет тридцать второго калибра.
Сколько событий могло произойти за эти двадцать лет! Но Мегрэ неизменно возвращался мыслью к исчезновению Вивьена — к тому дню, когда он вышел, как обычно, из своего дома и не появился в мастерской на улице Лепик.
Не замешана ли тут женщина? Но тогда почему он стал клошаром? Ни в одном из писем, полученных уголовной полицией после опубликования фотографий и статей, ни о какой таинственной женщине в жизни Вивьена не говорится.
В этот вечер, чтобы хоть немножко отвязаться от осточертевшей ему загадки, Мегрэ смотрел по телевизору вестерн. Кончив мыть посуду, г-жа Мегрэ села рядом с ним, но докучать расспросами не стала.
— Разбуди меня завтра на полчаса раньше.
Г-жа Мегрэ не спросила о причине. Тогда он сам объяснил: