Маосье молчал. Чем дольше говорил Мегрэ, тем он становился спокойней, хотя не расслаблялся.
— Оба вы сходили по ней с ума. Не знаю, чем она внушила вам такую страсть. Марсель Вивьен ради нее бросил жену и ребенка. Однако она не собиралась жить с ним вместе. Даже ни одной ночи целиком не провела с ним. Не знаю, может быть, это следствие ее воспитания…
Мегрэ говорил чуть глуховатым голосом. Время от времени машинально перелистывал страницы лежащего перед ним дела.
— У Марселя Вивьена, разумеется, было алиби на тот день, когда задушили Нину. Однако в нем есть кое-какие уязвимые места…
Маосье уже гораздо внимательней смотрел на комиссара.
— Сегодня утром я наткнулся в деле на запись на полях, сделанную моим коллегой Пьебёфом. Я вам ее прочту: «Явился подвыпивший старик, завсегдатай бистро на бульваре Шапель, по имени Артюр Жильсон, кличка Деревянная Нога: нога у него не сгибается, и при ходьбе кажется, будто он на протезе. Он заявил, что в тот день, около половины четвертого Марсель вошел в бистро и выпил одну за другой две рюмки коньяку. Это тем более удивительно, что обыкновенно столяр, кроме кофе, ничего не пьет. Сразу после этого, по словам старика, Вивьен направился к бульвару Рошешуар».
Мегрэ на миг замолчал и внимательно посмотрел на Маосье.
— Должен вам сообщить, что никто из присутствующих в бистро не подтвердил показания Жильсона. Верней, хозяин сказал, что такое было, но на другой день после смерти Нины.
Кто-то из них был прав, кто-то ошибся. Мой коллега поверил хозяину бистро…
Маосье не выдержал и спросил:
— А вы?
— Я склонен поверить Деревянной Ноге. Он был стар, но находился в твердой памяти и здравом рассудке. Он уже умер, но осталась эта запись комиссара Пьебёфа. Вивьен больше полугола был любовником Нины. Порвав с семьей, он считал, что Нина принадлежит ему. Она встретила вас, отдалась, но продолжала оставаться в связи и с Вивьеном. Днем он редко приходил к ней. С нею он проводил вечера после совместного ужина в ресторане.
Лицо Маосье опять окаменело.
— Привратница на допросе не вспомнила, был ли он в тот день. Ее спросили, что она делала в это время, и она ответила, что вязала у окна и слушала радио. С ее места ей трудно было увидеть, кто входит под арку.
— К чему вы ведете?
— К тому, что я подозреваю Вивьена в убийстве любовницы, которая в то же время была и вашей. Возможно, он видел, как вы выходили из дома. Мы этого никогда не узнаем. Он был в отчаянии, буквально раздавлен горем. Вероятней всего, придя на бульвар Рошешуар, он вовсе не собирался убивать ее, и оружия у него не было. Возможно, он просто хотел застигнуть вас с ней. Он увидел, что она лежит голая в постели. Для кого она разделась, если он не обещал прийти? Ради нее он пожертвовал всем. Пошел даже на то, что бросил жену и дочь, не оставив им ни сантима. А она обманывает его с первым встречным. Не знаю, что он говорил ей. Во всяком случае, Нина Лассав не пыталась его утихомирить. Она его не испугалась, что доказывает поза, в какой ее нашли… Он был так разъярен, что задушил ее. С ее смертью жизнь для него потеряла смысл. Ему казалось невозможным возвратиться на улицу Коленкура или даже к себе в мастерскую на улице Лепик. Возможно, ему даже было все равно, что вас обвиняли в преступлении, которое совершил он.
— Мало того, что тогда обвиняли, но и вы начали с этого. Я все время вам твердил, что не убивал ее.
— Когда вы узнали, что она мертва?
— Минут через пятнадцать. Я увидел, как Вивьен выскочил из дома и почти бегом помчался в сторону площади Бланш. Я ревновал к нему и решил спросить у Нины, зачем он приходил. Я вошел в дом и на лестнице встретился с привратницей.
Дверь Нининой квартиры была приоткрыта. Мне это показалось подозрительным. Я вошел и увидел труп. Тогда я стал стирать свои отпечатки пальцев со всех предметов, которых касался в предыдущие дни. Заодно стер и отпечатки Вивьена.
— Почему же вы не сообщили о нем?
— Потому что решил сам покарать его.
Бедный Торранс не успевал за стремительным темпом и монолога Мегрэ, и внезапно завязавшегося диалога.
Мегрэ почувствовал, что наступил перелом: Маосье вдруг как-то обмяк.
— Вы так ее любили?
— Это была единственная женщина, которую я по-настоящему любил.
— А жена?
— Я ее люблю. Думаю, она меня тоже. Но наши чувства не назовешь большой любовью.
— Но ведь прошло уже двадцать лет, Маосье.
— Да. И все эти двадцать лет я не мог ее забыть.
— А вы не думаете, что Вивьен тоже?.. Он страстно любил ее, ничуть не меньше, чем вы. От любви он ее и убил. Он не пытался начать жизнь заново. Он предпочел опуститься на самое дно. Ведь спустя двадцать лет вы встретили клошара.
8
Маосье молчал, пристально разглядывая собственные ботинки. Выражение его лица изменилось. Маска высокомерия исчезла, проглянули обычные человеческие черты.
— Двадцать лет вы вели примерную жизнь.
Маосье покосился на комиссара, и губы его тронула неприметная ироническая усмешка.
— Я не убивал ее, это правда. Я даже косвенно не виноват в ее смерти.
— Вы много трудились, делали сбережения. Вам удалось основать собственное дело, вы добились успеха. У вас красивая, обаятельная жена. Прекрасная квартира, вилла в Ла-Боль. И вы поставили все это на карту, чтобы убить человека, которого не видели двадцать лет, который за эти годы скатился на самое дно.
— Я поклялся его покарать.
— Почему вы не предоставили это правосудию?
— Его судили бы как убийцу из ревности, и он отделался бы недолгой отсидкой. Теперь он давно уже гулял бы на свободе.
— Ваш адвокат тоже представит ваше преступление как убийство из ревности.
— Теперь мне все равно. Еще вчера я решил все отрицать, защищаться…
— Как бы то ни было, против вас выдвинуты достаточно тяжкие обвинения.
Зазвонил телефон.
— Говорит Аскан, Первый округ. Все в порядке?
— В полном. Маосье третий час сидит у меня в кабинете.
— Сознался?
— Да.
— Деваться ему некуда, даже если бы и хотел. Дети, игравшие на пустыре возле трущобы, в которой ютился Вивьен, только что притащили мне пистолет тридцать второго калибра. В магазине не хватает трех патронов. Один из моих людей уже выехал в уголовную полицию: она отдаст вам оружие в собственные руки.
— Это послужит дополнительной уликой.
— Нину Лассав убил тоже он?
— Нет.
— А кто? Вивьен?
— Да.
— Выходит, двадцать лет спустя Маосье еще настолько любил Нину Лассав, что отомстил за нее?
— Да. Благодарю вас, Аскан. Ваша помощь была для меня бесценна. Собственно, основную часть следствия провели вы и ваши люди.
— Вы преувеличиваете. Что же, предоставлю вас вашему собеседнику.
Маосье пытался понять, о чем речь, но Мегрэ за весь разговор не произнес ни слова, которое можно было бы истолковать, не слыша реплик на другом конце провода.
— Эти двадцать лет вы искали его по Парижу?
— Не то чтобы по-настоящему искал. Так, смотрел на прохожих на улицах. Не знаю почему, но я был убежден, что рано или поздно его встречу. Я действительно пошел обедать к «Фарамону». До Центрального рынка добрался пешком. При виде ресторана я словно вернулся во времена моей молодости, когда обед у «Фарамона» представлялся мне верхом роскоши и был отнюдь не по карману. Я вошел, пообедал. За столиком оказался один. Моя теща не переваривает меня и изводит бесконечными шпильками. Никак не простит мне, что я начинал простым маляром. Вдобавок она выведала, что я родился в Бельвиле[14] и отца у меня никогда не было.
Через несколько минут в дверь постучал старик Жозеф, рассыльный.
— Один инспектор из Первого округа желает передать вам в собственные руки какой-то сверток.
— Впустите.
Молоденький инспектор трепетал от волнения.
— Я мчался во весь дух, господин комиссар. Мне поручено вам передать…
И он протянул пакет в мятой, явно уже бывшей в употреблении оберточной бумаге. Потом метнул любопытный взгляд на Маосье.
— Я вам больше не нужен?
— Сейчас нет. Благодарю вас.
Когда инспектор вышел, Мегрэ развернул пакет.
— Ваш пистолет?
— Похоже, мой.
— Вот видите, мы добрались бы до истины и без ваших признаний. Из этого пистолета выстрелят оставшимися пулями и сравнят их с теми, что извлекли из груди Вивьена. Вы так боялись попасться с этим пистолетом в кармане, что поспешили от него избавиться и бросили его на пустыре.
Маосье пожал плечами.
— Я действительно дал одному клошару монету в пять франков. Видел я и какую-то толстуху, на вид мертвецки пьяную. Когда я узнал Вивьена, разгружавшего овощи, во мне вспыхнула давняя ярость, и я бросился домой за пистолетом. Потом ждал в темноте. Ждать пришлось очень долго: подъехал второй грузовик, и Вивьен вместе со всеми принялся его разгружать.
— И ваша ненависть не поостыла?
Нет. У меня было такое чувство, словно мне нужно исполнить долг.
Долг перед Ниной?
— Да. К тому же этот человек казался вполне в ладу с самим собой. Разве он не сам решил стать бродягой? Совершенно очевидно, что жизнь клошара вернула ему покой, и мысль об этом подхлестывала мое бешенство.
— Так вы прождали до трех ночи?
— Нет, меньше. До половины третьего. Он направился к тупику Вье-Фур, я пошел за ним по пятам. Толстуха, которую я раньше «приметил на рынке, растянулась на пороге какого-то дома и, казалось, спала, одурманенная вином. Мне не пришло в голову, что она может оказаться опасна. Мэтр Луазо будет в ярости от моих признаний, но мне все равно. Я увидел, как Вивьен вошел в дом. Вслед за ним я поднялся по лестнице, услышал, как закрывается дверь. Около получаса просидел на ступеньке.
— Хотели застать его спящим?
— Нет. Все не мог решиться.
— И что в конце концов вас подтолкнуло?
— Воспоминание о Нине, главное — о родинке у нее на щеке: эта родинка делала ее такой трогательной…