, почему?
— Вы прочтете, батоно Важа?
— Прочту, понятно, куда денусь.
— Я принес вам последний вариант, первый экземпляр — специально для вас, батоно Важа.
— Оставь… мне его. А чем они там у меня занимаются, рассмотрели или нет? — Директор положил трубку и тотчас взял снова.
— Нет еще, Шота в Москве, передал — без него рассмотреть. Како говорит — я в отпуске. Васо сказал — у меня права нет рассматривать…
— А кто, говорит, отнял?
— Не знаю, не сказал… Хабурзаниа болен, Гомелаури не читает, Цверава не читает…
— Почему?
— Не знаю почему. Сколько времени пытаюсь понять, не пойму никак.
— В том-то и дело…
— Всех остальных заставлю прочесть, батоно Важа, только назначьте обсуждение… Поручите кому-нибудь, батоно Важа, или Како, или Васо, или Хабурзаниа, или Гомелаури…
— Давай дождемся Шота, — равнодушно сказал директор и взял трубку второго телефона.
— Его еще два месяца не будет, батоно Важа, и все равно просил без него обсудить, не хочет участвовать в обсуждении, что теперь делать?! Неужели ждать целых два месяца, батоно Важа?!
— Тогда пусть Како рассмотрит.
— Како говорит — в отпуске я.
— Тогда дождемся Шота…
Директор опять взялся за трубку первого телефона, спокойно набрал номер и прислушался к длинному гудку.
— …хотя Шота нам не нужен, да? В таком случае Хабурзаниа, нет, и Хабурзаниа отпадает, раз болен, да? Что с ним, объясни-ка. Алло, алло… Хорошо, поручим это Васо…
— Меня прежде всего ваше мнение интересует, батоно Важа.
— Свое мнение я тебе скажу…
Директор снова опустил трубку, снова ее поднял. Ни слова упрека не вырвалось у него ни по адресу изобретшего аппарат, ни по адресу установившего.
— Прочту, не бойся, — сказал он и, оставив наконец телефоны в покое, положил руки на стол, поджал губы, что, по разумению Сосо, должно было означать завершение аудиенции.
С. Анч-дзе вышел в коридор. Отсчитал пять дверей и открыл шестую. Над столом вился дым от сигареты в пепельнице. Хозяин горящей сигареты укладывал стопками пропыленные папки.
— Тина, оказывается, Отар Зедгенидзе оставил тебе мой экземпляр, дай мне его.
Тина вздохнула, выпрямилась, потянулась за сигаретой, выпустила дым, опять вздохнула и потерла рукой поясницу.
— Пусть Отар Зедгенидзе принесет, что унес! Ничего он тут не оставлял.
— Говорит, оставил.
— Не заходил он сюда, не видела я его… Бросаете где попало, сами не знаете, где что бросаете, что делаете… Только говорить умеете, ничего больше…
Женщина явно взвинчивала себя, и С. Анч-дзе поспешил удалиться, свернул направо, миновал три двери и вошел в четвертую.
В этой комнате стояли два одинаковых стола. У окна почти одновременно, не слушая друг друга, разговаривали Гомелаури, Цверава, Самхарадзе и Клибадзе. В углу сидел Шукри Джапаридзе, читал с конца какой-то экземпляр «Голубых мостов». Две последние страницы он уже одолел и медленно продвигался вперед — к началу. При появлении С. Анч-дзе Гомелаури, Цверава, Самхарадзе и Клибадзе разом умолкли.
Цверава повернулся к С. Анч-дзе спиной, Самхарадзе уткнулся в газету, а Гомелаури принялся насвистывать. Один только Клибадзе, выглядевший старше других, устремил на него равнодушный взгляд приглашая войти.
— Входи, Сосо, входи…
— Прочел?
— Нет, не дошел до меня экземпляр. Как дойдет — в тот же миг… Какой может быть разговор, — оживился пожилой человек, поправил поредевшие волосы, принимая, насколько мог, деловой вид.
— Пять экземпляров принес, куда все подевались, уму непостижимо… — проговорил С. Анч-дзе.
— Здесь они, наверно, куда могли деться…
— Я начал читать, Сосо, но Бела забрала у меня, а ее вот уже два дня не видно. Как появится и вернет, тотчас прочту… — пообещал Самхарадзе.
Гомелаури, в войлочной шапке и в какой-то куртке-безрукавке, перестал свистеть и сказал Сосо:
— Я эти ваши, как они там, читать не буду, а почему не буду — сами знаете.
Он без всякой нужды обошел стол и вышел в коридор. Цверава последовал за ним. Клибадзе остался лицом к лицу с С. Анч-дзе.
— Ладно, я прочту, непременно прочту. Ты добейся обсуждения, пусть назначит день, а прочитать все прочитают, об этом не тужи.
— Пока вы все не прочтете, не назначит.
— Хорошо, прочту тогда… — пробормотал Клибадзе, и взгляд его оцепенел.
— Пять экземпляров принес, три здесь оставил, хорошо помню, один дал Отару Зедгенидзе, один сейчас, сию минуту, занес дирек…
И тут С. Анч-дзе вспомнил — к директору он вошел с пустыми руками. Не извинившись, оставил собеседника, бросился из комнаты, пересек коридор и вошел в опустевшую приемную.
Секретарша снова сидела, низко пригнувшись к столу, уткнувшись в список телефонов под стеклом. На лице ее застыла та же ничего не выражавшая улыбка. «Голубые мосты» все так же лежали на столе, как он их оставил. Директора уже не было.
— Куда ушел? — спросил С. Анч-дзе.
— По-моему в банк, — ответила секретарша.
— Да…
— Как вернется, передам… — заверила его секретарша. — А если нет, завтра утром обязательно занесу.
— Не забудь, очень прошу! — попросил С. Анч-дзе и вышел. Свернув направо, поздоровался с несколькими людьми и опять столкнулся с Отаром Зедгенидзе.
Четыре человека разом говорили что-то Отару. Отар молчал, застыв на месте, словно тоска теснила ему грудь. Внезапно он просиял, улыбнулся. С. Анч-дзе показалось, что тот ему обрадовался, и тоже заулыбался, но тут же понял — Отар даже не видел его. Смутился, открыл первую же дверь и заглянул в комнату: у стола сидел Гомелаури в своей войлочной шапке и безрукавке. Услышав скрип, захлопнул книгу, снял очки и глянул на Сосо. Сосо холодно отвернулся, прикрыл двери и, пройдя по коридору на прежнее место, снова оказался лицом к лицу с Отаром Зедгенидзе. Отар сказал, что тот экземпляр, который был у него, он оставил не Тине, а Шукри Джапаридзе, — только сейчас вспомнил.
— Спасибо, батоно Отар! — низко поклонился Сосо, последовал за Отаром, отсчитал три двери и вошел в четвертую.
У окна разговаривали Клибадзе и Цверава. Самхарадзе не было видно. Стиснув виски, Джапаридзе, одолевший четыре страницы с конца, подбирался к пятой.
— У тебя мой экземпляр?
— Это твой?! — вздрогнул Шукри. Перевернул рукопись и взглянул на заглавный лист. — Этот, оказывается, да, он…
— Какой это экземпляр?
— Кажется, второй…
— Читаешь?
— Да, читаю, с конца. Не знал, что твой труд, и начал с конца — Ладно, раз так, заберу домой и ко вторнику прочту от начала к концу… — оправдываясь, пообещал Шукри.
— Тогда знаешь что, только не обижайся, верни мне этот экземпляр, я дам его Васо, тот даст мне свой, — знаешь ведь, он плохо видит, — а экземпляр Васо дам Беле, Бела даст мне тот, что у нее, я отдам его Како. Он, конечно, вернет мне его, а я отнесу Цвераве, Цверава не возьмет у меня и я занесу тебе…
— Пожалуйста, бери! — обрадовался Шукри.
— А кто подчеркивал — Отар Зедгенидзе? — спросил С. Анч-дзе, повертев рукопись и перелистав ее.
— Этот экземпляр мне Бела передала, Отара я вообще не видел, и кто подчеркивал, понятия не имею…
— Кому же тогда передал свой экземпляр Отар?
— Представления не имею!..
— Ладно, забираю у тебя этот экземпляр и принесу тот, что у Васо.
— Отлично, — сказал Шукри, заморгав узкими глазками.
Вошел Самхарадзе. Сосо повел его по коридору и сказал:
— Будь другом, возьми читать этот экземпляр, а для Шукри придумаю что-нибудь.
— Хорошо, с удовольствием, я и без твоей просьбы охотно взял бы прочитать, но сегодня уже не успею, завтра суббота, послезавтра воскресенье, как ты знаешь. Не заставляй брать домой, боюсь, потеряю… Одним словом, ты оставь мне, я спрячу, а в понедельник приду чуть свет.
— Какой тогда смысл оставлять… Я тебе в понедельник и занесу.
— Правильная мысль, между прочим… — одобрил Самхарадзе.
С. Анч-дзе ушел. Самхарадзе вернулся в комнату.
— Что он сказал? — спросил его Клибадзе.
— Отстань, будь другом! — пробормотал Самхарадзе.
С. Анч-дзе миновал семь дверей и открыл восьмую. В восьмой комнате сидел и что-то строчил мужчина с крохотной головкой на огромном теле. Он бормотал, исправляя написанное, перечеркивал, подчеркивал — не писал, а терзался в прямом смысле этого слова. При появлении С. Анч-дзе почесал ручкой свою маленькую головку, ероша черные, изрядно поседевшие волосы, проговорил: «Мне немного осталось» — и опять принялся писать. Что тому осталось немного, С. Анч-дзе не понял и с ходу сказал:
— Я тебе хороший экземпляр принес.
— Зачем мне еще экземпляр, не стану же второй раз читать?! Говорю же, совсем мало осталось, не веришь? Никогда ничему не веришь! Что ты в такую рань свалился мне на голову, с утра покоя нет?!
— Какое же утро — день кончается.
— Ну и что, твой экземпляр я передал Хабурзаниа, а куда запропастился Хабурзаниа, не ведаю, кому он отдал рукопись, сказать не могу… Понимаешь, немного осталось, допишу и узнаешь мое мнение, а теперь оставь меня.
«Выходит, до конца прочел!» — сообразил, удивляясь, С. Анч-дзе и вышел.
Како продолжал писать, стирать, исправлять, кряхтеть и ворчать.
В комнате за пятой дверью один-одинешенек стоял у окна, заложив руки в карманы, Васо Чорголашвили. Вид из окна открывался безрадостный. День был тоскливый, туманный, дул пронзительный северный ветер. В небе трепыхались озябшие воробьи. На другом берегу Мтквари смутно прочерчивались железнодорожные рельсы и мачты электропередач. Дальше, за ними, маячили беспорядочные навалы земли, задами стоящие дома, дымные трубы. Шел товарный поезд. Грустный, во всем разочарованный, Васо Чорголашвили считал цистерны.
— Батоно Васо… — тихо позвал его С. Анч-дзе.
— Сам ты батоно, — резко обернулся, вздрогнув, Чорголашвили. — Откуда ты появился?
— А откуда я должен был появиться?
— Дверь не отворялась, черт тебя побери…
— Как не отворялась — отворялась…