— Махину эту отремонтировать должен вот и заплатил. Успокойся, мама. За меня, говорю, не бойся, я глупости бросил! — успокоил Важа старушку и подошел к машине.
Ночь. Важа при свете электролампы, перевешенной через ветку дерева, ремонтирует грузовую машину. Гогия, присев на корточки, подает дяде инструменты. Его клонит ко сну. Он то и дело зевает, но крепится. На балконе с недостающими балясинами сидит мать и дремлет. Неподалеку большая пегая корова жует свою бесконечную жвачку. Иногда она перестает жевать, и приглушенное мычание стелется по двору.
— Мычит она как-то тревожно, нездорова, что ли, — говорит с балкона очнувшаяся от дремоты мать, — как бы с ней беды не случилось.
— Ступайте-ка спать, с чего это вдруг все совами обернулись? — говорит Важа и, обращаясь к племяннику, прибавляет более строгим голосом: — Марш в постель. Умываться и спать.
Гогия встал, зачерпнул пригоршней бензин из ведра, потер руки, высушил ветошью, пошел мимо коровы к крану, промычал дорогой, передразнивая ее, помылся и вошел в дом.
— Слышишь, мама? — Важа взглянул на балкон. Мать успела снова задремать.
— Веро дождусь. Пока не вернется, не лягу! — стояла на своем старушка.
— Я-то здесь. Чего беспокоишься? Или кто ее заденет — меня не боится. Ступай, говорю, спать, — Важа не стал дожидаться ответа, лег на землю, по эту, невидимую с балкона сторону машины и взглянул на корову. Смотрел он на нее довольно долго, потом приподнялся и улегся на вытащенное из кабины сиденье.
Луна растворила в себе бледный свет электролампы.
Усталые шаги на лестнице нарушили тишину ночи.
Важа приподнялся.
— Ты, Веро? — Вполголоса окликнул он сестру и присел на сиденье.
— Ой, а я тебя и не заметила! — удивилась Веро и проворно сбежала вниз по ступенькам. — С чем возишься?
— Да с машиной. Немного осталось…
— Уже начало первого. Отложил бы на утро.
— Нельзя никак. Спешит хозяин. Спозаранку, говорит, чтобы готова была.
— Заместитель наш вроде какое-то дело тебе подыскал, да директор в командировке…
— Никуда не денется, вернется. А Гогия у тебя хороший парень, — сказал вдруг Важа, — голова варит, да и руки умелые… Насилу его спать отослал…
— Сказал тоже! Ты для него — бог! Как ты вернулся, в нем вроде силы прибавилось… Ладно, вставай, Важа, спать пора, — ласково сказала Верб и медленно поднялась на балкон.
Важа, однако, продолжал сидеть и поднялся только тогда, когда все утихло в доме. Он водворил сиденье на место, погасил во дворе свет и спустился в подвал. Здесь он зажег небольшую лампу, взял с полки два ножа, один узкий и длинный, другой покороче, но широкий, отточил их на точильном камне, провел остриями по запястью. Ножи были отлично наточены. Важа положил их обратно на захламленную полку, рядом с кувалдой, и вернулся во двор. Постояв с минуту во дворе, он вышел на проселок, огляделся по сторонам.
Сельская улица, освещенная неоновыми лампами, была безлюдна.
Важа вошел во двор, запер калитку и, приблизившись к корове, уставился на ее вислый живот и не в меру разбухшее вымя. Корова беспокойно топталась на месте и приглушенно мычала, то и дело обнюхивая землю или забор, словно искала что-то.
Важа подвел скотину к дверям подвала и куском каменной соли заманил внутрь. Корова с трудом протиснулась в широкую двустворчатую дверь, постояла в темноте и внезапно подалась вперед, стукнувшись мордой о полку на противоположной стене. Что-то с грохотом упало на земляной пол и разбилось. Важа, обжигая пальцы, вывинтил из патрона небольшую лампу, сменил ее на другую, в пятьсот ватт.
Яркий свет залил подвал. Корова бесцеремонно обнюхала все вокруг, еще раз замычала и повернулась всем телом к Важе.
В правой руке Важа держал молот…
Корова снова протяжно замычала, тряхнула отвислым животом и, пока Важа поднял молот, опустилась на землю. Опустилась внезапно, как подкошенная, замычала и, скривив шею, потянулась мордой к тому самому месту, откуда уже появилась новая жизнь — красное, пестроголовое существо двигалось копытцами вперед.
Важа бросил молот на землю, взял с полки пустой дерюжий мешок, постелил грядущему существу. Быстро засучив рукава, отыскал еще один мешок и ухватил им теленка за ноги.
Фыркая и чихая, приноравливаясь к новой среде, переходило из одного мира в другой пестрое, красивое, с нежными копытцами существо. Важа вытянул задние ноги теленка и опустил на прохладную землю. Некоторое время он сидел неподвижно, потом прислонился к стене подвала, заполненного телами коровы, теленка и его самого. Корова тихо замычала и несколько раз лизнула новорожденного.
После минутного отдыха Важа поднялся, подтащил мешок с теленком поближе к вымени матери, достал тут же из ящика горсть соли и посыпал мокрое тело теленка. Мать с живостью принялась лизать свое чадо.
Важа распахнул двери, и приятный ночной майский ветерок наполнил душный, без окон, подвал.
Со вторым криком петухов Важа поднял голову. Все это время он продолжал сидеть, прислонившись к стене. Вылизанный, пестрый, красивый, большой теленок лоснился в залитом светом сыром подвале.
Важа медленно поднял глаза и увидел на пороге шофера грузовика. Тот смотрел на корову. Сперва издали, потом подошел поближе. Теленок, при его приближении, поднялся, растопырив слабые ноги, вслед поднялась корова, медленно встал и Важа. Шофер провел рукой по спине теленка, потом подложил ему под живот ладони, подержал на весу некоторое время и опустил обратно на мешок. Теленок покачался из стороны в сторону и неловко, но красиво улегся на свою подстилку.
Шофер вопросительно уставился на Важу. Важа вместо ответа отрицательно покачал головой, поднялся и усталым, но твердым, решительным шагом вышел во двор и закурил сигарету.
Шофер прошел мимо него, неторопливо сел в кабину, опустил дверное стекло и завел грузовик. Важа продолжал курить. Шофер медлил уезжать, то и дело поглядывая на товарища. Важа подошел к открытому окну кабины, вынул из кармана пачку денег и протянул шоферу. Машина незаметно тронулась с места, выехала за покосившиеся ворота и скрылась из глаз.
Важа не стал запирать ворот…
Петух с ободранным хвостом крикнул так громко, что сидящий на ступеньках Важа вздрогнул.
Светало. Деревня просыпалась. Первой из дому вышла Веро, одетая в рабочую одежду, со свертком завтрака в руке, и вдруг остановилась, не ожидая в этот ранний час увидеть брата дремлющим на лестнице. Внезапно словно что-то осенило ее, она бросилась к перилам балкона и взглянула на то место, где прежде стояла корова. Коровы не было. Веро стремглав бросилась вниз по лестнице, заметила яркий свет в подвале и остановилась перед открытыми дверьми, глубоко вдохнув растворенный в прохладном утреннем воздухе непривычный запах отелившейся коровы. Веро вбежала в подвал и припала к большому бурому телу… Некоторое время спустя к ней присоединились мать и Гогия с ранцем за спиной. О школе, работе и думать никто не думал. Все дела и все вопросы вдруг утратили смысл. Замерев, смотрели они на отелившуюся корову. И их дыханием — пятерых равно счастливых существ — полнился заплесневелый, сырой подвал. Это пронизанное счастьем дыхание беззвучной струей лилось из распахнутых двустворчатых дверей и бескомпромиссной верой заполняло двор, усадьбу и через незапертые ее ворота выходило и сливалось с дыханием всей деревни.
За этим дыханием, за этим непривычным дому Хриокашвили воздушным потоком медленно последовал Важа. Шел он усталой походкой в неопределенном направлении… Лампы дневного света гасли в деревне, и луч солнца прорезал дорогу. Возле бензоколонки бродил сторож. Важин приятель еще не приходил. Перед сельсоветом у небольшого финского дома участкового уполномоченного не было видно мотоцикла. Без адреса, но не без смысла ходил Важа по улицам деревни и разглядывал все с таким напряженным вниманием, словно видел ее впервые. Встречных было больше, чем попутчиков. Важа пожелал нескольким доброго утра, хотя они не были ему знакомы, и продолжил свой путь.
Словно на большое сельское празднество стекался народ к усадьбе Хриокашвили. Тщательно подметенный, убранный двор буквально сверкал. Целая гора зеленой травы лежала перед коровой. Она с аппетитом пережевывала молодую сочную траву, пестрый теленок тыкался мордой в огромное материнское вымя. Казалось, он рос прямо на глазах… Гогия вертелся поблизости, пододвигал траву поближе к корове, подбрасывал новые охапки, и при этом лицо его было серьезно, исполнено мужского достоинства.
Людской поток постепенно пошел на убыль — усадьба Хриокашвили опустела, и молва об удивительной истории с коровой разлетелась по деревне…
Последним из зрителей оказался Бидзина. Он с грохотом въехал во двор на своем мотоцикле. Рядом с ним в коляске сидел директор животноводческой фермы. Директор, он был в белом халате, сошел с мотоцикла и с деловым видом приблизился к корове.
— Прекрасный отел, никаких осложнений. А приплод какой, к тому же телка! Везучие вы, однако! — сказал директор и несколько раз потянул корову за соски.
— Мы для нее ничего не жалели, ни я, ни мой сын, как посланницу божью приняли, выхаживали… Разве же я столько понимаю в корове и теленке? Если поверите, у нас и дойной козы-то не было, своей грудью двоих вскормила…
— Ты что, мать, кто же тебе не поверит! А где Важа? — спросил уполномоченный.
— Не знаю, сынок, людей постеснялся, как ушел куда-то утром, не возвращался! Он тут заправлял, не то и теленок задохнуться мог, и корове худо бы пришлось. Я-то в корове ничего не смыслю, ночь не спал, помог ей отелиться… Да и я не сомкнула глаз, украдкой от него…
— Знаю, мать, все в подробностях знаю… Я всегда был в нем уверен, но твердолобые только сейчас в этом убедились. Это меня и радует! — сказал Бидзина и с насмешкой взглянул на директора фермы.
— Я не сомневался в Важиной ловкости, — сказал в ответ директор.
— А в его правдивости? — отпарировал Бидзина и, обращаясь к матери Важи, произнес: — Теперь, мать, дело обстоит так: корова возвратится на ферму, на первое время со своим теленком, а затем, когда подрастет теленок и траву начнет есть, его вам передадут, и тогда уж сами зн